До того дня в Дакке я и представить не мог, что на планете существует такое место как форт Лалбагх. Работа в Бангладеш на АЭС "Руппур" открыла для меня эту страну, и когда у нас на работе выдалось несколько выходных, мой коллега Сажид, с горящими глазами, предложил: "Покажу вам настоящую Дакку!"
Мы сели на поезд — вагоны непривычные, но удобные, с кондиционером.
Сажид купил билеты в хороший класс, и несколько часов пути пролетели в наблюдении за меняющимися пейзажами: бескрайние рисовые поля, хаотичные рынки у станций, реки, переполненные лодками.
Дакка встретила нас хаосом. Вокзал, некогда, наверное, величественный, теперь казался поглощенным городской суетой — шум толпы, гудки рикш, запахи специй и выхлопных газов. Архитектурные детали угадывались с трудом под слоем времени и пыли.
Переночевав в простеньком отеле мы погуляли по городу и затем направились в форт.
И тут случилось чудо. За мощными красноватыми стенами (само название "Лалбагх" означает "Красный сад", оттенки песчаника и кирпича характерны для могольской архитектуры ) мир преобразился.
Гул мегаполиса стих, сменившись щебетом птиц и шелестом листьев. Я шагнул из кипящего настоящего в оазис застывшего прошлого .
Первое, что поразило — сады. Идеально подстриженные газоны, яркие клумбы.
В Бангладеш я уже заметил эту любовь к ухоженной зелени — парки, территории университетов, и администрации здесь содержатся с трогательной аккуратностью.
Лалбагх же был верхом совершенства.
Но чего-то не хватало...
Вазы для фонтанов, изящные каналы, пересекающие комплекс — всё было на месте, но вода молчала.
Я представил, как струи, переливаясь на солнце, оживляли бы мрамор и кирпич, создавая игру света и прохладу.
Без них величие места ощущалось, но словно приглушенно, как драгоценность в пыльном футляре.
"Фонтаны иногда включают по особым дням", — пояснил Сажид, заметив мой взгляд .
Прогуливаясь среди древних стен, я невольно искал параллели. Комплекс зданий — мавзолей с центральным куполом, зал аудиенций, мечеть с тремя скромными куполами — напомнил мне Тадж-Махал или дворцовые ансамбли Северной Индии.
"Неудивительно, — подумал я, — империя Великих Моголов объединяла эти земли". Лалбагх задумывался как миниатюрная копия великих фортов вроде Агры или Фатехпур-Сикри, резиденция губернатора богатейшей провинции, которую сам падишах Аурангзеб называл "Раем наций".
Начал строительство в 1678 году принц Мухаммад Азам, сын императора, но судьба распорядилась иначе. Его отозвали, а продолживший работу губернатор Шаиста-хан потерял здесь любимую дочь, юную Пари Биби, обрученную с тем самым принцем.
Смерть девушки окутала форт пеленой суеверий. Шаиста-хан счел его проклятым и бросил строительство навсегда . Третий этаж так и не был достроен.
Эта история трагической любви и нереализованных амбиций витала в воздухе, делая камни особенно говорящими.
Мавзолей Пари Биби (Биби Пари) стал для меня центром притяжения.
Я представил Шаиста-хана, сломленного горем, приказавшего остановить все работы. Его боль, застывшая в камне, ощущалась и спустя столетия.
Диван-и-Аам, бывшая резиденция губернатора, теперь музей.
Поднявшись на второй этаж я увидел, что здесь выставлено старинное оружие — изящные, но грозные сабли, кинжалы, фитильные ружья эпохи Великих Моголов.
Каждый экспонат шептал о роскоши и власти, которые когда-то царили в этих стенах.
Поднявшись на одну из крепостных стен в юго-западной части, я испытал самый сильный контраст. Отсюда, с высоты, открывалась панорама всего форта — геометрия садов, изящество мавзолея, строгие линии мечети и Диван-и-Аама.
На мгновение, закрыв глаза, я попытался стереть все, что было за стенами. Представил, как по дорожкам неторопливо идут придворные в расшитых одеждах, как журчит вода в фонтанах, как звучит азан из мечети...
Но реальность настойчиво напоминала о себе. Достаточно было перевести взгляд за парапет — и взору открывался океан современной Дакки: многоэтажки, бесконечный поток машин и рикш, рекламные вывески. Шум города, хоть и приглушенный, снова достигал ушей.
Этот разрыв во времени был почти физическим ощущением. Форт был островком тишины и памяти в бурлящем море настоящего .
Кстати о настоящем: среди тенистых аллей я замечал европейцев. Слышался то английский, то, кажется, немецкий. Их было не много, но сам факт их присутствия говорил о многом.
Лалбагх, хоть и не столь раскручен, как Тадж-Махал, магнитом притягивает искателей подлинной истории, тех, кто хочет заглянуть за пределы проторенных туристических троп. Я поймал себя на мысли, что чувствую с ними некую общность — мы все были здесь, чтобы прикоснуться к тайне этого незавершенного шедевра .
Перед уходом я еще раз обошел тихие уголки. Прошелся вдоль обводного канала с фонтанами (увы, без воды), заглянул в небольшую действующую мечеть с ее тремя элегантными куполами.
Сажид рассказал нам жутковатую легенду о подземных туннелях. Говорят, сеть ходов вела к реке и даже к другим фортам. Во время восстания сипаев в 1857 году здесь бесследно исчезли солдаты — и преследуемые, и преследователи.
Британцы, пытаясь исследовать лабиринт, запускали собак — они тоже не вернулись. После этого туннели наглухо замуровали . Я посмотрел на землю под ногами — что скрывается в этой темноте? Останки? Забвение? Эта история добавила слоя мрачной таинственности к меланхолии незавершенности и потере.
Уезжая, я обернулся. Стены Лалбагха, розовеющие в лучах заката, снова становились частью шумного города. Но теперь я знал, что внутри — иной мир. Мир, где время замедлило свой бег, где память о принце, так и не вернувшемся, чтобы достроить свою резиденцию, о безутешном отце, потерявшем дочь, и о величии империи, канувшей в Лету, живет в каждом камне, в каждой ветви ухоженного сада.
Этот контраст — суть Лалбагха. Он не подавляет монументальной завершенностью Тадж-Махала. Он трогает своей недосказанностью, своей замершей историей, своей тишиной, которую так ценишь после грохота Дакки.
Если вы окажетесь в столице Бангладеш, найдите эти несколько часов. Переступите порог Красного сада. Включите воображение. Впустите в себя историю. И вы почувствуете, как далекое прошлое оживает, шепча вам свои тайны сквозь века.