Тунгусский След. Глава 5: Разлом. Последний След
Звон в ушах не стихал. Он висел в мертвом воздухе эпицентра, вторил тиканию перегретых нейронов, смешивался с бешеным стуком сердец. Никита Сомов стоял над темным фрагментом, его лицо, искаженное не ужасом, а яростным, почти безумным азартом исследователя, впившегося в непостижимое, было бледно под седеющей щетиной. Он сгребал перчаткой иней, намерзший на гладкую поверхность во время вспышки, его пальцы дрожали.
— Энергия… — хрипел он, не отрывая взгляда от голубых вкраплений, теперь лишь тускло мерцавших. — Холодная плазма? Локальная деформация пространства-времени? Эффект Казимира в макромасштабе? Артем! Пробы воздуха, сейчас! Фильтры на микрочастицы, на ионы! Ольга, фотоионизационный детектор… нет, черт, он электронный! Бумагу! Зарисуй узор вкраплений, пока не стерся! Федор… — он обернулся, но проводника не было рядом. Федор исчез в лабиринте поваленных стволов, уйдя по следу Старика. Нож остался воткнут в гнилую колоду у лошадей. Предупреждение или знак?
— Никита! — Ольга схватила его за рукав, ее голос пробился сквозь его бред. — Остановись! Это… это не просто аномалия! Это сигнал. Или… система. Она активировалась, когда мы нашли большой фрагмент. Как в «Рассвете» активировались малые, когда приблизились друг к другу или к этому месту! Старик… он знает, как это работает. Он использует это!
Ее слова, как ледяная вода, окатили Никиту. Он замер. В его глазах мелькнуло непонимание, потом – холодная ясность. Он посмотрел на свинцовый контейнер с малыми артефактами, валявшийся у ног Артема. Потом на большой фрагмент. Потом – в сторону, куда ушел Федор и скрылся Старик.
— Использует… — эхо повторил Никита. — Для чего? Что здесь… было? Корабль? Станция? Оружие? И почему оно до сих пор… активно?
Артем, бледный, но собранный, уже раскладывал на куске брезента пробирки и фильтры. — Радиационный фон… скачет. Нестабильно. То фоновый, то зашкаливает на короткие импульсы. Как после… как после аварии на ядерном объекте. Но без четких изотопов. И почва… — он ткнул пальцем в только что взятый образец, — вонь серой и озоном. И что-то еще… металлическое. Как в гараже после сварки. Никита Петрович, если это был корабль… он мог взорваться не от входа в атмосферу. Он мог… самоуничтожиться. Или его уничтожили. И осколки… они не просто валяются. Они – часть системы, которая не до конца отключилась. Или… пробуждается.
Мысль повисла в звенящей тишине, тяжелая и невыносимая. Агды не просто прошелся. Он оставил незаживающую рану. И в ране этой – инородные тела, способные ожить.
Внезапный крик, дикий, перекошенный ужасом и болью, разорвал мертвый воздух. Он шел откуда-то справа, из глубины вывала, туда, где ушел Федор.
— Федор! — выдохнула Ольга.
— Стойте тут! — рявкнул Никита, хватая со ствола валявшуюся увесистую ветвину. — Артем, с Ольгой! Ни шагу! И… — он метнул взгляд на артефакты, — если они засветятся – бегите. Бросайте все!
Он рванул на звук, продираясь сквозь частокол мертвых стволов, спотыкаясь о корни. Сердце колотилось, звон в ушах слился с гулким кровотоком. Крики повторились – теперь это были нечленораздельные вопли, полные нечеловеческой муки.
Он вырвался на небольшую поляну среди хаоса. Картина заставила его остолбенеть.
Федор лежал на спине, скрючившись, его лицо было искажено гримасой невыносимой боли. Он держался за голову, как будто череп сейчас лопнет. Рядом с ним стоял Старик. Высокий, невероятно худой в своем поношенном ватнике. Он не трогал Федора. Он просто смотрел на него. В его вытянутой руке, обнаженной, бледной и жилистой, лежал предмет. Небольшой, темный, с пульсирующим голубым ядром внутри – еще один артефакт, похожий на камень Марфы Семеновны, но более правильной, почти сферической формы. Из этого ядра струился холодный свет, падающий на корчащегося Федора. И с каждым пульсом света Федор кричал сильнее, а Старик… менялся. Морщины на его лице словно разглаживались, впалые щеки чуть заполнялись, мертвенная бледность сменялась слабым румянцем. Он подпитывался. Поглощал что-то из Федора.
— Отойди от него! — заревел Никита, замахиваясь суком.
Старик медленно повернул голову. Его глаза… Они были нечеловечески старыми и безумно усталыми. В них не было злобы. Только бесконечная, всепоглощающая жажда. И знание.
— Тихо… — прошелестел голос Старика, сухой, как шелест мертвых листьев, но странно гулкий, резонирующий в костях. — Он не… свой. Чужеродный элемент. Система… чистит. Как тогда… в восемьсот восьмом. Чистила… слишком агрессивно. Ошибка… Его русский был безупречным, но интонации – чужими, механическими.
— Какой системы?! — шагнул вперед Никита, сук дрожал в его руках. — Что ты такое? Чего ты хочешь?!
Старик посмотел на пульсирующий шар в своей руке, потом на корчащегося Федора. Жажда в его глазах боролась с какой-то искрой… человеческого? Сожаления?
— Выжить… — просто ответил он. — Система повреждена. Ресурсы… истощены. Она ищет… совместимое. Для ремонта. Или… для передачи. Охотники… были несовместимы. Отторжение. Этот… сильнее. Но… тоже чужой. Он сделал шаг к Федору, шар в его руке вспыхнул ярче.
Никита не думал. Он бросился вперед, не к Старику, а к Федору, пытаясь оттащить его от луча. Его рука, в перчатке, пересекла голубой свет.
Боль. Белая, обжигающая, ледяная. Как будто руку погрузили в жидкий азот и одновременно пропустили через нее ток высокого напряжения. Он заорал, отдернул руку. Перчатка была цела, но под ней кожа горела нестерпимым холодом. Шар Старика вспыхнул ослепительно. Звон в ушах превратился в рев реактивного двигателя. Весь мир замерцал голубым маревом.
— Несовместим! — голос Старика прозвучал как сирена в мозгу. — Все… несовместимы! Ошибка! Перезагрузка… необходима!
Он поднял шар высоко над головой. Голубое ядро забилось, как сердце, излучая волны видимого холода и искажения. Над поляной снова начал материализовываться гигантский, угловатый силуэт. На этот раз четче. Огромные плоскости, ребра жесткости, следы чудовищного повреждения на одном боку. Не корабль. Не станция. Нечто иное. Монолит. Машина.
— Артем! Ольга! Бегите! — закричал Никита, прижимая онемевшую руку к груди и наваливаясь телом на потерявшего сознание Федора.
Но они не бежали. Они стояли на краю поляны, завороженные. В руках Артема был раскрытый свинцовый контейнер. Ольга держала в одной руке камень Марфы Семеновны, в другой – их металлический фрагмент. Голубые вкрапления на всех артефактах вспыхнули в унисон с шаром Старика, откликаясь на призыв Монолита.
— Нет! — голос Старика был полон ужаса. — Не вместе! Система не готова! Катастроф…
Он не договорил. Артем, его лицо было бесстрастным, как у хирурга, швырнул камень Марфы Семеновны прямо к подножию Старика. Ольга, следуя неведомому импульсу, бросила металлический фрагмент рядом.
Эффект был мгновенным и чудовищным.
Шар в руке Старика вспыхнул ослепительной голубой сверхновой. Силуэт Монолита стал абсолютно четким, материальным на долю секунды – гигантская, почерневшая, израненная конструкция, нависшая над тайгой. И тут же – схлопнулся внутрь себя с оглушительным хлопком, не взрывом, а скорее… коллапсом. Воздух рванулся в образовавшуюся пустоту с воем торнадо.
Старик вскинул руки. Его крик слился с воем ветра. Его тело начало… рассыпаться. Не в пыль. В мириады мерцающих голубых искр, как его артефакт. Искры метнулись к месту коллапса Монолита, сливаясь с вихрем света и искажения. Шар упал на землю, погасший, потрескавшийся.
Все стихло. Абсолютно. Давление в ушах исчезло. Звенящая тишина сменилась… обычной лесной тишиной. Послышалось пение птицы где-то вдалеке. Зашелестел ветер в уцелевших вершинах.
На поляне лежали: Федор, стонавший, но живой; потухший, потрескавшийся шар; камень Марфы Семеновны и металлический фрагмент – их вкрапления были темными, мертвыми кусочками стекла. Никита поднял голову. Ни Старика. Ни Монолита. Только легкая дымка озона и серы висела в воздухе.
Ольга и Артем подбежали.
— Что… что это было? — прошептал Артем, глядя на мертвые артефакты. — Он… растворился?
— Переход… — хрипло сказал Никита, поднимаясь. Боль в руке утихла, оставив онемение. — Фазовый сдвиг? Энергетическая инверсия? Он… был частью системы. Ее хранителем. Или… ее последним пилотом. Пытался восстановить, используя жизненную энергию. Но система была слишком повреждена. И наши артефакты… они спровоцировали критическую перезагрузку. Коллапс. — Он посмотрел на Федора, который открыл глаза, смотря в небо с немым вопросом. — Он выжил. Как и мы. Система… отвергла его как ресурс. Как отвергла охотников. И… своего хранителя.
— Но что было? — настаивала Ольга, подбирая потухший шар. Он был холодным и инертным. — Корабль? Станция? Откуда?
Никита долго смотрел на место, где исчез призрак Монолита. На земле не осталось и следа.
— Не знаю, — честно ответил он. Его голос был усталым, но в нем не было скепсиса. Только принятие необъяснимого. — Технология, опережающая наше понимание на века. Возможно, внеземная. Возможно… из иного измерения. Или времени. Она пришла, потерпела катастрофу в 1908-м, и ее обломки десятилетиями пытались восстановить связь, погубив случайных людей. А Старик… — он вздохнул, — был последним, кто знал, как с ней обращаться. Или кто был ею одержим. Теперь… система мертва. Окончательно.
Они молча собирали снаряжение. Артем брал пробы с места коллапса – почва была холодной и стерильной. Ольга сфотографировала потухшие артефакты. Никита помогал Федору встать. Проводник молчал, лишь крепко сжимая руку Никиты. В его глазах стоял ужас, но и облегчение.
Обратный путь был безмолвным. Тайга оживала вокруг них. Писк бурундука, стук дятла, шелест листвы. Обычные звуки, казавшиеся теперь чудом. Звенящая тишина ушла вместе с призраком Монолита и его хранителем.
В «Рассвете» Марфа Семеновна встретила их молча. Она посмотрела на мертвый камень, возвращенный Ольгой, вздохнула и убрала его в буфет. Никита сдал потухший шар и металлический фрагмент в свинцовом контейнере как особо опасные образцы для режимного НИИ. Отчет он писал сухим, научным языком: «Обнаружены артефакты неизвестного происхождения, демонстрирующие аномальные физико-химические свойства. Предположительно, связаны с Тунгусским событием 1908 года. Явились источником локальных электромагнитных и, возможно, гравитационных аномалий, вызывавших у наблюдателей слуховые и визуальные галлюцинации. Причиной пропажи людей, вероятно, стали несчастные случаи в условиях воздействия аномалий и психологического стресса. Артефакты утратили активность и опасности не представляют». Он не упомянул Старика. Ни Монолита. Ни голубого света, съедавшего годы.
Сидя в самолете из Красноярска, Ольга смотрела в иллюминатор на бескрайнюю тайгу, уходящую в синюю дымку горизонта. В руках она держала распечатку той фотографии – охотники и Старик. Его лицо, нестареющее и полное нечеловеческой тоски. Она аккуратно оторвала его часть, смяла и положила в карман. Остальное – Петрович и Мишка, улыбающиеся перед роковым походом – осталось на листке. Память о людях, ставших топливом для чужой, угасшей машины.
Артем спал. Федор смотрел в одну точку. Никита листал данные с уцелевших приборов – слабые магнитные аномалии, странные изотопные следы в пробах, необъяснимые спектральные линии в мертвых вкраплениях. Факты. Кусочки мозаики, которая никогда не сложится в полную картину.
Где-то там, в глубине сибирской тайги, под корнями поваленных великанов, лежал большой фрагмент. Темный. Немой. Мертвый. И, возможно, лишь спящий. Ожидающий следующего любопытного, следующего отчаявшегося, следующего хранителя. Чтобы эхо взрыва, прозвучавшего век назад, отозвалось вновь в звенящей тишине вечной тайги.
