Я никогда не думал, что Лена — моя Лена, с её тёплыми руками и привычкой напевать, пока готовит борщ, — может хранить секреты. Ну, знаете, такие, от которых волосы дыбом и сердце в пятки. Мы прожили вместе семь лет, и я был уверен: я знаю её, как свою ладонь. Но ладони, оказывается, тоже умеют прятать шрамы.
Всё началось с её коробки. Маленькой, деревянной, с вырезанными цветами на крышке. Лена всегда держала её на верхней полке в спальне, подальше от моих любопытных рук. “Там женские штучки,” — смеялась она, когда я спрашивал. Я не лез. Зачем? У каждого свои уголки в душе, куда другого не пускают. Но той осенью, когда дожди лупили по окнам, а в нашей квартире пахло сыростью и кофе, я наткнулся на эту коробку. Случайно. Или не совсем случайно.
Я искал старый свитер. Холодно было, батареи еле грели. Полка, пыль, коробка. Она упала, крышка отскочила, и на пол посыпались… странности. Камни, гладкие, как речные голыши, с вырезанными знаками. Пучок сухих трав, пахнущих горьким дымом. И тетрадь — потрёпанная, с пожелтевшими страницами, исписанная её почерком. Я открыл. Не должен был, знаю. Но открыл.
*“Полнолуние. Три свечи. Кровь на зеркале. Не смотри в глаза.”* Что за чёрт?! Я листал дальше. Рисунки — круги, символы, слова, которых я не понимал. И запах… от тетради шёл запах, будто старый лес после дождя. Я захлопнул её, сердце колотилось, как у вора, пойманного на месте. Лена была на работе. Я мог бы положить всё обратно. Забыть. Но… как?
— Лен, что это? — я встретил её с тетрадью в руках, когда она вернулась. Голос дрожал, но я старался звучать спокойно. Не вышло.
Она замерла. Её глаза, обычно тёплые, как июльский вечер, стали холодными, как лёд.
— Ты… рылся в моих вещах? — тихо, но каждое слово — как удар.
— Оно само упало! — я почти кричал. — Лен, что за бред? Какие свечи? Какая кровь?! Ты в секте, что ли?!
Она вырвала тетрадь из моих рук. Лицо её было белым, как простыня.
— Не твое дело, Саша, — прошипела она. — Не лезь. Пожалуйста.
— Пожалуйста?! — я шагнул к ней, но она отступила. — Мы женаты, Лен! Семь лет! А ты… что? Колдуешь по ночам?
Она молчала. Только смотрела, и в её глазах было что-то… не страх. Жалость? Или предупреждение? Я не понял. Тогда не понял.
Ночью я не спал. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как Лена дышит во сне. Или притворяется, что спит. А за окном — дождь, ветер, и ветки старого клёна, что скребли по стеклу, будто просились внутрь. Я встал, тихо, чтобы не разбудить. Коробка всё ещё была на полке. Я не хотел её трогать. Но пальцы сами потянулись. Внутри — зеркало. Маленькое, круглое, в медной оправе. Я посмотрел. Мое лицо, но… что-то не так. Глаза. Не мои. Чужие.
— Саша… — голос Лены за спиной. Я вздрогнул, зеркало чуть не выскользнуло. Она стояла в дверях, в ночной рубашке, бледная, как призрак.
— Что ты делаешь? — её голос дрожал, но не от страха. От злости.
— Это ты мне скажи, Лен! — я повернулся, сжимая зеркало. — Что за хрень ты творишь? Это… магия? Эзотерика? Что?!
Она шагнула ко мне, выхватила зеркало.
— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Это не игрушки. Это… долг. Мой.
— Какой долг?! — я уже орал. — Ты мне жена или ведьма?!
Её глаза вспыхнули. Она схватила меня за руку, так сильно, что я почувствовал её ногти.
— Хочешь знать? — голос её был низким, почти чужим. — Тогда смотри.
Она потащила меня в гостиную. Поставила зеркало на стол, зажгла свечи — три, чёрные, пахнущие воском и чем-то ещё, горьким. Начала шептать. Слова — не русские, не английские, вообще не человеческие. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Зеркало задрожало. Я смотрел в него, и… там была не Лена. Женщина. Старая, с морщинами, как трещины на сухой земле. Она улыбалась. Нет, скалилась.
— Лен, хватит! — я хотел встать, но ноги не слушались. — Что это?!
— Это она, — Лена не смотрела на меня. Её голос был пустым. — Бабушка. Она научила меня. Дала силу. Но взамен… взамен нужно платить.
— Платить?! Кому?! — я чувствовал, как холод ползёт по спине.
— Ей, — Лена кивнула на зеркало. — И тем, кто за ней.
Я посмотрел снова. Старуха в зеркале шевельнулась. Протянула руку. Прямо ко мне. Я закричал, отшвырнул зеркало. Оно упало, но не разбилось. Только свечи погасли, и комната утонула во тьме.
Утром Лена всё рассказала. Её бабушка была не просто деревенской знахаркой. Она знала *их* — тех, кто живёт за гранью. Духов, теней, тех, кто даёт силу, но всегда берёт больше. Лена унаследовала её дар. И её долг. Каждое полнолуние — ритуал. Кровь, слова, зеркало. Если не сделать, *они* придут. Не за ней. За мной. За нашей дочкой, Машей.
— Почему ты молчала?! — я смотрел на неё, и в горле ком. — Я же твой муж, Лен!
— Я боялась, — она плакала, тихо, без всхлипов. — Боялась, что ты уйдёшь. Или… хуже.
— Хуже?! — я ударил кулаком по столу “[Старуха в зеркале — это хуже?!”
— Она не злая, — Лена посмотрела мне в глаза. — Она… хранит меня. Но если я остановлюсь, они заберут всё.
Я молчал. Что тут скажешь? Моя жена — ведьма? Хранительница какой-то древней хрени? Я хотел уйти. Схватить Машу и бежать. Но посмотрел на Лену — её руки дрожали, глаза красные, а в них — любовь. Такая же, как семь лет назад, когда мы целовались под дождём.
Мы договорились. Она продолжает. Но без тайн. Я хожу с ней на ритуалы. Сижу в углу, пока она шепчет свои слова, а зеркало смотрит. Иногда я вижу *её* — старуху. Она не говорит. Только смотрит. И я знаю: она ждёт. Чего? Не знаю. Но Лена говорит, что долг когда-нибудь кончится. Может, через год. Может, через сто.
Знаете, я не верю в духов. Но в Лену — верю. И в любовь. Даже если она пахнет воском и горькими травами. Даже если за ней — тени.
А вы бы поверили?