Я всегда знал, что женитьба — это не только любовь, цветы и клятвы у алтаря. Это ещё и тёща. И свекровь. Две женщины, которые, как два урагана, могут разнести всё на своём пути. Но я и подумать не мог, что их война будет не просто бытовыми разборками за то, как правильно варить борщ. Нет, друзья, это была *настоящая война*. С заклинаниями, амулетами и запахом палёных трав, от которого мурашки по коже.
Мы с Анькой поженились три года назад. Она — моя душа, мой свет, с её смехом, как звон колокольчиков, и привычкой разбрасывать носки по всей квартире. Но её мама, Зинаида Петровна, и моя мама, Людмила Ивановна, — это как огонь и лёд. Столкнулись — и искры летят. Зинаида Петровна, тёща моя, — женщина статная, с голосом, как у оперной дивы, и взглядом, что пробивает насквозь. Свекровь, моя мама, — тихая, но с таким характером, что лучше не связываться. Они терпели друг друга. Ради нас. Но ровно до того дня, когда всё полетело к чёрту.
Всё началось с Анькиного дня рождения. Мы решили собрать всех дома — стол накрыть, шашлыки, музыка, всё как полагается. Тёща приехала с утра, с сумкой, набитой кастрюлями, и сразу начала командовать.
— Сашка, картошку чисть! — рявкнула она, раскладывая на столе какие-то пучки трав. — Анька, где твоя соль? Не та, что из супермаркета, а морская, настоящая!
Я только глазами хлопал. Морская соль? Травы? Это ж не борщ, а какой-то ведьмин котёл. Анька только хихикнула и ушла за вином. А потом приехала мама. С коробкой. Небольшой, деревянной, с резьбой, похожей на узоры из старых сказок. Она поставила её на стол, посмотрела на тёщу и… знаете, как в вестернах, когда два ковбоя встречаются глазами перед дуэлью? Вот так они смотрели.
— Зинаида, — холодно так, будто зиму в голос влила, — опять свои зелья варишь?
— Людмила, — тёща прищурилась, — а ты, вижу, всё со своими побрякушками таскаешься? Не устала тени гонять?
Я замер с ножом в руке. Картошка выпала. Анька, вернувшись, округлила глаза.
— Мам, вы о чём вообще?! — она поставила бутылку на стол так, что та звякнула. — Хватит! Давайте нормально, а?
Но они не слушали. Тёща схватила свои травы, начала что-то шептать, мешая их в миске. Мама открыла свою коробку — там амулет, серебряный, с камнем, что светился, как кошачий глаз. Я смотрел и не верил. Это что, серьёзно? Моя тёща и свекровь — ведьмы?!
---
К вечеру дом стал похож на поле боя. Гости пили вино, смеялись, но воздух… он был тяжёлый, как перед грозой. Тёща ушла на кухню, якобы за салатом, но я видел, как она сыпала что-то в миску и шептала, глядя в окно. Мама сидела в углу, теребила амулет и бормотала под нос. А потом — свет мигнул. Раз, два, три. И погас.
— Это ты?! — тёща вылетела из кухни, глаза горят, как у кошки в темноте. — Людка, я же предупреждала!
— Я?! — мама вскочила, амулет в руке засветился ярче. — Это ты, Зина, опять свои ритуалы мутить вздумала!
Гости притихли. Анька схватила меня за руку, её пальцы холодные, как лёд.
— Саш, что происходит?! — прошипела она. — Они… они что, правда?!
Я только головой мотнул. Что я мог сказать? Моя мама и её мама, две женщины, которых я знал всю жизнь, — и вдруг такое. Свет зажёгся, но теперь по комнате гулял ветер. Хотя окна закрыты. Стаканы на столе дрожали, шторы шевелились, как живые. А потом… запах. Горький, как палёная трава, смешанный с чем-то сладким, как старые духи.
— Хватит! — заорал я, вставая между ними. — Вы с ума сошли?! Это Анькин день рождения, а вы тут… что? Войну магическую устроили?!
Они замолчали. Смотрели друг на друга, потом на меня. Тёща первая опустила глаза.
— Саша, — тихо так, почти шёпотом, — ты не понимаешь. Это не просто война. Это старый спор. Ещё до тебя, до Ани.
Мама кивнула, сжимая амулет.
— Зина права. Мы… связаны. Давно. Клятвой. И силой, которую нельзя просто так взять и бросить.
Я сел. Ноги не держали. Анька смотрела то на мать, то на свекровь, и в её глазах — смесь страха и злости.
— Вы… вы обе знали?! — её голос сорвался. — И молчали? Почему?!
Тёща вздохнула, села рядом, взяла её за руку.
— Анечка, это не для тебя. Это наш груз. Мой и Людмилы. Мы… ошиблись. Давно. Хотели силу, хотели защитить свои семьи. Но сила… она всегда требует цену.
Мама продолжила, голос её дрожал:
— Мы заключили договор. С *ними*. С теми, кто живёт в тенях. Они дали нам силу, но взамен… мы должны были служить. А потом поссорились. Из-за гордости. Из-за глупости. И теперь… теперь они играют нами.
Я слушал, и в голове — каша. Тени? Сила? Это что, как в фильмах про ведьм? Но тёща и свекровь не шутили. Их лица — как маски, глаза пустые, как колодцы. А амулет в маминой руке пульсировал, будто живой.
---
Ночью, когда гости разошлись, мы вчетвером сидели за столом. Тёща достала свою миску, мама — амулет. Они начали говорить. Не ссориться, а говорить. Впервые за годы. О том, как их матери, ещё в деревне, научили их ритуалам. Как они, молодые и глупые, вызвали *их*. Как сила помогла, но связала их по рукам и ногам. И как их спор — чья магия сильнее — превратился в войну, что чуть не разрушила всё.
— Мы должны разорвать круг, — сказала мама, глядя на тёщу. — Ради Ани. Ради Саши.
Зинаида Петровна кивнула. Они взялись за руки, поставили амулет и миску в центр стола. Начали шептать. Слова — как шорох листвы, как треск огня. Воздух задрожал, свечи, что остались на столе, вспыхнули синим. Я держал Аньку за руку, она дрожала, но не отрывала глаз от матерей. А потом — тьма. И голос. Не их. Чужой. Глубокий, как бездна.
— *Вы заплатите…*
Я закричал, но никто не услышал. Свет вернулся. Миска тёщи треснула, амулет мамы раскололся. Они обе сидели, бледные, но живые. Улыбались. Впервые — друг другу.
— Всё? — спросил я, голос хриплый, как после марафона.
— Всё, — ответила тёща. — Долг оплачен. Они ушли.
---
Теперь мы живём тихо. Тёща и свекровь больше не воюют. Иногда пьют чай вместе, смеются, вспоминают молодость. Но я вижу, как они иногда смотрят в тени. Будто ждут. Анька говорит, что всё кончилось. Я хочу верить. Но ночью, когда ветер стучит в окна, я слышу шорох. И думаю: а если *они* вернутся?
*Слышали бы вы этот шорох…*