«Если русские прорвутся, ни один из вас не уйдет от меня живым — всех пристрелю».
Статья, опубликованная в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 25 мая 1944 г., четверг:
Армия смерти
«Националь цейтунг» сообщает, что в германской армии отныне будут «офицеры по руководству войсками в национал-социалистском духе». Гитлеру теперь не до педагогики. Новые офицеры, сокращенно именуемые НСФО, на самом деле должны стать фашистскими педелями (Педель – это надзиратель за студентами в высших учебных заведениях в дореволюционной России и за границей). С их помощью Гитлер хочет оживить труп.
Я не думаю, чтобы мир немецкого офицера и солдата изменился. Даже смертельная опасность не может сделать из гитлеровца человека. Если просветить голову фрица, всё окажется на месте: и спесь, и несколько цитат из «Майн кампф», и жадность, и страшная испепеляющая злоба. Дело не в идеях, а в животном страхе. Некогда люди верили, что смерть ходит по миру в саване, с косой, и были такие, что встречали «белую даму». Они продолжали работать или воевать, но делали они это машинально, повинуясь инерции; про них говорили: «Он увидел смерть». Германская армия заглянула в глаза смерти.
Ничто больше ее не спасет: ни радиомины, ни НСФО.
Что сыграло решающую роль в этом смертельном недуге? Березовые кресты. Не потерянная территория, даже не потерянный престиж, а навязчивая мысль о личной гибели каждого участника похода, зияние, пустота. Дело решили не листовки, но наши орудия, миномёты, танки, «илы» — металл и снова металл.
Я приведу биографии нескольких немецких дивизий. В них как бы выражена
судьба всей германской армии. Это рядовые дивизии, не побывавшие в «котле».
Вот 211 пд., формировалась она в Кельне. Три года тому назад солдаты 211-й жадно лакали французское вино. Похмелье они пережили у Сухиничей. Выжили счастливцы. Кельн (тогда еще живой) дал пополнение. Дивизию снова разбили у Жиздры, и снова пришло пополнение. Летом 1943 года 211-я сражалась северо-восточнее Орла. Там погиб ее командир, генерал-лейтенант Мюллер. Там погибла и дивизия: осталось 600 штыков. Кельн не прислал пополнения: он был выкачен до дна. Привезли из Эссена. 211-ю направили к Витебску. Там ее разгромили.
83 пд некогда пировала в Шербурге. Волны Ламанша мало беспокоили немцев,
загоравших на пляже. Купальный сезон был прерван: 83-я оказалась в Велиже. Там она вскоре перестала существовать: 15.000 офицеров и солдат остались в земле. Дивизия была сформирована заново из десяти маршевых батальонов.
Эта вторая 83-я тоже была уничтожена. Около 3 000 были убиты, столько же сдались, среди них командир 277 пп подполковник фон Засс. Третья 83-я сражалась в Новосокольниках. Ей придали 547 пп. Третью ждала участь первых
двух: в районе Маево ее разгромили.
61 пд лихо маршировала по Бельгии. Только у Тихвина она поняла, что такое
война. Ее неоднократно пополняли. Летом 1943 года она была разбита у Синявина, а в январе 1944 года под Ленинградом. В 162 пп осталось 150 солдат, в 176 пп — 80.
28 пд впервые была разбита под Вязьмой. Ее остатки отправили во Францию, пополнили. Потом 28-ю уничтожили в Крыму. Снова пополнили. Новая 28-я.
Эта погибла у Новгорода. Ее остатки слили с другой разбитой дивизией и отвели
на отдых. Но отдыха не получилось — в районе Пустошки 28-я нашла свою могилу.
Я рассказал о дивизиях-ветеранах. Посмотрим на новую дивизии. 214 пд до
марта 1944 г. не нюхала пороха: она находилась в резерве главного командования. Солдаты 214-й в Норвегии пили аквавиту. В марте генерал-лейтенант Хори объявил офицерам: «Нас отправляют в Россию на самый спокойный участок. Мы сможем постепенно освоиться с военной обстановкой...» Судьба или точнее Красная Армия решила иначе. Пленный майор Гункель рассказывает: «Мне пришлось с пистолетом в руках гнаться за моими подчиненными, которые удирали. Создалась воистинy чудовищная обстановка...» Так кончилась в районе Нарвы 214-я.
Танково-гренадерская дивизия «Фельдхеррнхалле» («Зал полководца») была
сформирована летом 1942 г. В августе 1943 г. ее. отправили на север Италии.
Усмирять безоружное население было легко. И вдруг дивизия попала под Витебск. Там ее разгромили. Командир одного полка был убит, другого—тяжело ранен. В апреле «Фельдхеррнхалле» пыталась наступать в районе Нарвы. Ее ждала гибель.
Иностранные обозреватели любят подсчитывать число немецких дивизий. Но
дивизия дивизии рознь. Сражаются не номера, а люди. Германская дивизия в 1941—42 гг. состояла из молодых солдат, достаточно воевавших, чтобы называться обстрелянными, но еще не узнавших надлома. Тех солдат больше нет. А «тотальники» начинают военную карьеру с плача, а кончают ее воем. Капитан Зельги отмечает: «Солдат 1944 года его четверть, а может быть и восьмушка солдата...» А наши бойцы говорят с усмешкой: «Фриц не тот...»
Я не преувеличивал и не преувеличиваю умственных способностей немецкого
солдата, но какие-то азы начинают доходить до сознания этих тупоголовых существ. Так, Франц Фуснер говорит: «Только абсолютный идиот еще может верить в победу Германии», а Губерт Ганс деловито осведомляется: «Скажите, что будут делать русские, когда Красная Армия войдет в Берлин?» Дошло...
Недавно капитал Эккерман, командир батальона, аккуратно передал русскому
офицеру и двум красноармейцам 229 немецких солдат и офицеров. Он заявил:
«Ничего не поделаешь — я убежден в разгроме Германии». Эккерман — цветок
1944 года, в прежние весны мы не видели таких капитанов.
Дело не в перемене мировоззрения, не в понимании стратегии, дипломатии, экономики. Дело в том запахе смерти, которым пропитана немецкая армия. Из
тыла офицерам и солдатам пишут об одном: о разрушенных городах, убитых
родственниках. А то и вовсе нет писем, и немец на фронте хорошо понимает, что значит молчание Берлина или Лейпцига. За один только день офицеры и солдаты 211 пд получили из Эссена свыше тысячи сообщений о гибели родных. Берлинцы из 189 пд говорят: «За что нам воевать? От наших домов остался мусор...»
Я приведу рассказ Альфреда Ионса из 83 пд. Он получил так называемый «бомбардировочный отпуск» и направился в свой Ганновер: «Главный вокзал разрушен. Я спросил полицейского, где комендатура. Он не знал, махнул рукой. Всё кругом разрушено. Утром я увидел, что стало с городом: развалины. Только к вечеру я разыскал комендатуру, там я ничего не добился. Послали в полицию — и полиция в убежище. Там ничего не знали. Я искал братьев, сестер в южном районе города. Повсюду развалины и обезумевшие люди. На одиннадцатый день я случайно увидел мою тещу. Она не знала, где жена. Вот что я узнал потом. Когда бомбили, все пошли в убежище, там был кокс. От нагревания он
стал выделять газы. Вдруг раздались выстрелы. Один фельдфебель, который с
другими солдатами тщетно пытался завести кислородный прибор, застрелил
свою мать, жену и себя. Мой сын задохся...». Яне знаю, что будет делать «офицер по руководству войсками в национал-социалистском духе», когда солдаты, услышав рассказ Альфреда Ионса, спросят: «Зачем мы сидим в Пскове?» Ведь из Германии доходят не мятежные идеи, не сомнения, а гарь и трупный смрад. Германия горит. Убийцы хрипят в агонии. И, прислушиваясь к, хрипу Берлина или Ганновера, армия цепенеет.
Одно отвлекает немецкого офицера или солдата от мыслей о горящей Германии: ужас перед смертью. Еще год тому назад немецкий солдат думал о посылках, о военных крестах, о званиях. Огромные потери его опустошили. Война, казавшаяся лотереей — можно выиграть, или орлянкой — можно выиграть или проиграть, теперь обернулась одним — могилой.
Для офицеров это связано с ощущением силы Красной Армии. Комендант
штаба 61 пд сказал офицерам: «Положение очень серьезное. Русские появляются совсем не тогда и не там, где их ждут». Майор Гункель говорит: «Русские прячутся на флангах, подстерегают нас в тылу. Мы никогда не знаем, откуда следует ожидать удара». А майор Ункрон писал в дневнике: «Наши отступают ,и на тех участках, где русские даже не думают наступать».
Что касается солдат, то они одержимы ужасом перед развязкой. Командир 385 пп полковник Фишер пишет в приказе: «Необходимо преодолеть так называемый «русский ужас». Наивные мечты — этот ужас растет в сознании немцев, как трава весной.
Передо мной любопытный документ. Это дневник артиллериста Густава Гафнера, в прошлом студента из Маннгейма. Он воевал с 1939 года, знал опьянение победы, кричал «Зиг Гейль». В дневнике его поражает одно: неотвязное ощущение смерти. Не нужно думать, что Густав Гафнер овечка. Он описывает те идиллические воспоминания, которым предаются немецкие артиллеристы.
«Гербель рассказывает. Помнишь Греннгаузен? Как мы танцовали в замке? А
девушек из керамической школы? Помнишь похождения покойного Пифке? Школу кухарок, учительницу и учениц? Напомню — была такая и недурная... Вот
это была жизнь! И помнишь Брассье во Франции, испанку, дочь сторожа в замке
Шамбор? Ох, и божественная была женщина! Но и в России — помнишь Хреновку, где Людт и Момме зашли в колхоз, сожгли его для того, чтобы выгнать старуху, а потом забраться к дочери?..»
Что и говорить — буколика: сожгли колхоз, чтобы забрать девушку... Однако
это — воспоминания. Густав Гафнер живет другим:
«У шоссе высокий березовый крест: кладбище нашего 256 полка. Он стоит,
как живое существо.
Праздник кончается общим воем. Артиллеристы озверели. Дошло дело до драки... Бесконечно много крестов. Кресты превращаются в людей. Предостерегают, заклинают, приводят в отчаянье. Все мертвые явились. И Людвиг Фишер, окоченелый, с кровавой повязкой. И стрелок, который постоянно пел: «Теперь ...русских с громким «ура» и всё и всё минует тогда...». Боже мой, сколько мертвых! И лейтенант Вирт, и Циммер, и Гетц, и Рупп. Их тысячи, этих могил. Холодные, глубоко под снегом.
Обер-лейтенант Бургер заявил: «Если русские прорвутся, ни один из вас не
уйдет от меня живым — всех пристрелю».
Опять сильный мороз. Смотрим: русские. Лучше замерзнуть... яркий лунный
свет только усиливает эту ледяную тоску.
258 полк хоронит своих убитых. Изредка раздается залп.
Огонь захватил нас врасплох. Все окопы разрушены. Стоило начать немецкому
пулемету стрелять, как через несколько секунд его подавляли противотанковые
орудия и минометы... Очень большие потери...
Тешен умер в госпитале. Он мечтал получить легкое ранение, чтобы попасть
домой. Связист 5-й батареи погиб, когда шел за супом. 110 пд хоронит своих- Они потеряли здесь 700 человек. Мне хочется кричать — это сумасшествие! Неужели Тешен мертв? Этот маленький, юркий, нахальный паренек? Звезды на небе. А Тешена больше нет. Он всегда был голодный. Варнка из Штеттина арестовали за кражу посылок. Солдаты никак не могут наесться досыта.
Paaбe отправили в госпиталь. Его тело опять покрылось нарывами. Ну, и нестерпимая была вонь. Как от трупа... Маленький грязный жучок — Раабе. Повар из 11 батареи надувает нас. Кислая капуста и больше ничего. Нас тошнит.
Обер-лейтенант жутко издевается над вахтмейстером Губером. А унтер-офицер
Гейне слюнтяй и подхалим. О, немецкая военщина, лучше помолчи о чувстве товарищества!
Россия чересчур велика. Чуда больше никто не ожидает...
Что еще осталось от моего Маннгейма?.. Россия, безграничная страна, когда же ты нас отсюда выпустишь?..
Письма. Вилли Зейберт угодил на тот свет в день своей свадьбы. Эрнсту
Думмелю хорошо: попал в английский плен. Эрнст Кнехт погиб на востоке. Вот
и все товарищи, с которыми я вырос. Когда мама мне писала, сидя в убежище,
над Карл-Рейссплатцем был сбит американский бомбардировщик. У Губера всё
уничтожено... Нам дали по бутылке водки. Она подействовала ужасно. Весь штаб валяется пьяный. Циммермон, все унтер-офицеры — в доску, даже часовые и офицеры тоже. Ночью без конца слышно, как всех рвет. Пол в блевотине. Одеяла, вещи, всё замызгано. Ужасная вонь.
Лоштиак рассказывает, как он возле Барановичей приказал повесить 11 русских,
в том числе одну женщину. Это дело его маршевого батальона. Ужас и ужас!
Белыми призраками стоят кресты нашего кладбища...
Ласточки над могилами немецких солдат. Надпись: «Здесь покоится неизвестный немецкий солдат». На самом деле здесь их пятьдесят неизвестных в одной могиле.
Русские девушки должны работать на укреплениях. Некоторые злобно смотрят
на нас. Радио передает: «Сутки с тобой и с любовью».
Ураганный огонь русских. Господи боже, ужасный страх смерти! Пять дней
ада. Дрожим и глубже зарываемся. Все черны, как негры. Тяжело раненые валяются, стонут, потом замолкают. Грязь, смешанная с кровью. Некоторые трупы стоят. Капитан Массерт тяжело ранен гранатой. Кульман, наш радист — прямое попадание. От него ничего не осталось. Клейн ранен. У Бауера, который сменил меня, оторвало обе руки. Некоторые умирают без ног. Ров наполнен неописуемым чадом, смерти. Русский без перерыва атакует. Снаряды воют. Нет больше мира, только дыра. Гранаты и кровь. Вой, испуг, стон, дым, грязь. Всё черно. Трупы мякнут. Мухам и мышам раздолье. Мы прячемся среди мертвых, чтобы жить. Но смрад убивает. Мы залезаем еще глубже, мы сами воняем. Когда прыгаешь на мертвых, они пружинят. У одного видна только задница, она становится всё более выпуклой. И опять атакуют русские. О, если бы не дышать этим смрадом! Если мы выберемся живыми, ничто нас в жизни больше не тронет...»
На этом кончается дневник Густава Гафнера: он не выбрался. Не выберутся и
другие. Они мертвы уже до смерти. Есть в строках этого дневника нечто более
страшное, чем огонь артиллерии: душевная мертвечина автора. Он хорошо ее передал. Одиннадцать повешенных, женщины, холод, колхоз, сожженный факельщиком дон жуаном, шнапс, блевотина, ужас и кресты, кресты. Я недавно писал об альбоме фотографий, его владелец кончил тем, что снимал только кресты. Так и Густав Гафнер неизменно возвращался к смерти. Он не мог от нее уйти. Не было в нем любви к товарищам. Один из них, распухший, уже смердел, как труп. Ни одного просвета, никакой облагораживающей мысли. Зачем он пришел к нам, он и его соотечественники? Он ведь тупо спрашивал, когда его отпустит Россия. Он пришел, как муха, как мышь — грызть, сосать, жить жизнью паразита. Настала расплата. Не угрызения совести мучают немцев: страх. Выслушав рассказ об одиннадцати повешенных, Густав Гафнер приписал: «Ужас и ужас». Он не был пристыжен, он был испуган: он понял, что петля ждет висельника.
Я не случайно начал с сухого описания дивизий и кончил животным воем
Густава Гафнера. Это — о том же: об омертвении немецкой армии. Мы теперь
видим, что сделали наши войска в самые трудные дни 1941—1942 года. Часто говорят: мы тогда выстояли. Да. Но мы не только выстояли: мы подготовили
теперешнюю слабость германской армии. Мы ее начали расшатывать 22 июня 1941 года. Каждый немец, убитый в те годы, как трупный яд, отравлял сердца своих живых товарищей. Мы не разбудили совести немцев. Мы не открыли им глаз. Мы их заворожили смертью, которая пряталась за каждым кустом, за
каждой избой, за каждым поворотом дороги.
Армия смерти — вот немецкая армия. Прежде она несла миру смерть, теперь
смерть в ней самой. Они неслучайно любят черепа, как эмблему. Они думали превратить мир в кладбище, а самим резвиться, пить шнапс, блевать. Конец иной: Германия стала кладбищем, а кресты на русской земле — это тени мертвой Германии. Конечно, и в Корсуни и в Тарнополе немцы отчаянно оборонялись: зверь не хочет умереть. Конечно, есть у них и хорошая техника, и командиры, и дисциплина. Конечно, еще сильна боеспособность германской армии. Но душа этой армии мертва. Мы расчистили нашим союзникам дорогу: германскую армию, еще недавно победоносную, мы превратила в армию
отчаянья. Мы приняли удар сильных завоевателей. Мы предоставляем нашим союзникам немецкие дивизии, составленные из воюющих смертников.
Эта поздняя весна насыщена электричеством. В мае 1943 года люди еще спрашивали друг друга: «Что будут делать немцы?» Это кажется далекой историей. Теперь люди спрашивают другое: что будут делать с немцами? Пора освободить мир от этой армии живых мертвецов, еще жестоких и бездушных, но уже подавленных и сломленных! Пора очистить мир!
Пусть это услышат все. А Красная Армия, армия жизни выполнит свой долг. (Илья ЭРЕНБУРГ)
P.S. Для тех, кто не знает, что на все наши публикации введено ограничение видимости контента в поисковых системах.
Публикации не показываются в лентах, рекомендациях и результатах поиска. Горевать от этого не нужно, мы и не такое проходили. Нравится? - оставайтесь глухими, нет - комментируйте статью, делитесь. Просьба, естественно, к тем, кто прочитал эти строки.
Несмотря, на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1944 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.