Мать пила.
Пила так, что Настя с детства знала — вечером лучше не шуметь. Иначе будет крик, истерика, а то и подзатыльник.
Мать забывала забрать её из детского сада. Настя сидела на холодных ступеньках, кутаясь в старую куртку, и смотрела, как другие дети бегут к мамам, обнимаются, смеются.
А её мама либо приходила поздно, шатаясь и бурча что-то под нос, либо не приходила вовсе — и тогда воспитательница, вздыхая, вела Настю к себе домой.
По утрам на столе чаще всего стояла пустая бутылка и крошки хлеба. Иногда — недоеденная холодная картошка.
Настя научилась сама разогревать суп, если он был, или делать бутерброды из чёрствого хлеба. Однажды, когда ей было восемь, она попыталась сварить макароны — вода выкипела, кастрюля почернела. Мать, проснувшись от гари, не объяснила, как правильно, а просто ударила её по спине и зарычала: «Не балуйся!»
Деньги пропадали. То, что Настя копила на новый рюкзак (старый уже трещал по швам), мать однажды забрала «взаймы».
Не вернула, конечно. Потом девочка нашла мелочь в кармане её куртки — мать напилась и заснула в подъезде.
А ещё были эти «друзья» — шумные, вонючие, заполоняющие их маленькую квартиру. Они смеялись, матерились, а Настя забивалась в угол, прикрывая уши, и мечтала, чтобы это поскорее закончилось. Однажды какой-то мужик, щурясь, сказал:
«А дочка-то у тебя симпатичная растёт…»
Мать вдруг резко встала, схватила Настю за руку и затолкала в комнату.
«Сиди тут».
Потом они ссорились, что-то билось…
Настя всю ночь не спала.
Но самое страшное было не это.
Самое страшное — редкие моменты, когда мать была трезвой. Когда вдруг гладила её по голове, бормоча: «Ты у меня умница».
Или пыталась испечь блинчики (получались комом, но Настя ела, сдерживая слёзы).
В эти минуты девочка верила — вот, сейчас всё изменится.
Но к вечеру из сумки снова доставалась бутылка.
И надежда умирала.
Мать пришла к дочери в первый раз за пять лет. Стояла на пороге, сжимая в руках потрёпанный платок, а в глазах — надежда, смешанная со страхом.
— Здравствуй, Настенька... — прошептала она, робко улыбаясь.
Но дочь не двинулась с места. Не распахнула дверь, не кинулась обнимать. Только холодно посмотрела и тихо сказала:
— Уходи.
— Дочка, я... я больше не пью. Всё изменилось. Прости меня...
— Простить? — Настя сжала кулаки. — Ты хочешь, чтобы я простила? Когда ты променяла меня на бутылку?
Когда в десять лет я сама себе суп варила, потому что тебе было не до меня?
Когда мне стыдно было приводить друзей, потому что ты вечно валялась пьяная?
Мать опустила голову.
— Я знаю... я была плохой матерью. Но я пришла исправиться. Дай мне шанс...
— Шанс? — Настя засмеялась, но в голосе дрожали слёзы. — А кто дал мне шанс на нормальное детство? Кто тогда думал обо мне?
Мать потянулась к ней, но дочь резко отступила.
— Нет. Ты для меня умерла давно. Уходи.
И захлопнула дверь.
За деревянной преградой раздались тихие рыдания. Настя прижалась лбом к косяку, сжимая зубы, чтобы не разреветься. Но слёзы всё равно текли.
Она так и не пустила мать на порог.
Но и сама не смогла уйти от боли, которая теперь жила в ней навсегда.
Поэтому, когда та самая мать — теперь с седыми прядями в волосах и дрожащими руками — стояла на пороге и говорила :
«Я исправилась».
Настя не поверила .
Слишком много раз она уже обжигалась.