Пролог.
Небоскребы. Лес острых, черных клыков, впившихся в купол. Не в небо – в купол. Искусственную твердь, затянутую паутиной фильтров. Они высасывали солнце, оставляя лишь жалкие крохи света, растянутые в бесконечные, унылые сумерки. Не день, не ночь. Вечный, тягучий, серый полдень, от которого слипались глаза и немела душа.
Внизу, в каньонах улиц, царил холодный неон. Особенно навязчиво кричал один логотип, повторяясь с маниакальным постоянством на каждом углу, на каждом экране, плывущем по стенам небоскребов: «МегаФарм». А под ним – жизнеутверждающий, как пощечина, слоган: «Живи! Люби! Повторяй!» Слова мигали кислотно-зеленым, ядовито-синим, резали глаза в полумраке, не освещая, лишь подчеркивая искусственность всего.
Леваки – летающие такси – скользили по невидимым трассам. Бесшумно двигались по идеально выверенным нитям, соединяющим точку А с точкой Б. Ни рывка в сторону, ни резкого торможения, плавный ход, комфортная поездка со всегда известным и предсказуемым результатом. Стерильный балет запрограммированных стрел. Никакого хаоса. Никакого риска. Только безупречный, мертвый порядок.
Аромат Города был таким же безупречным и мертвым. Кристальная чистота, выверенная до молекулы. Воздух обжигал ноздри озоном и едкой щелочью антисептика, перебиваясь холодным запахом хрома и бетона. Ни пылинки. Ни намека на дым костра, на влажную землю после дождя, на прокисший мусорный бак. Стерильность операционной, доведенная до масштабов мегаполиса.
И люди. О, люди были верхом совершенства. Кожи – гладкие, без морщин и пор. Волосы – густые, уложенные с небрежной точностью. Тела – подтянутые, здоровые, застывшие в вечном расцвете тридцати или сорока. Одежда – функциональная элегантность, ни складочки не лишней.
Но двигались они как сомнамбулы. Походка – выверенная, экономичная, лишенная суеты или порыва. Никто не спешил, опаздывая на последний левак. Никто не плелся, устав от века жизни. Просто двигались. Из точки А в точку Б. Оптимальным маршрутом. Роботы в дорогой органической оболочке.
Их лица… Маски. Красивые, симметричные, но пустые. Ни морщинки напряжения, ни искорки радости. Спокойствие, граничащее с кататонией. Взгляд чаще всего устремлен куда-то внутрь себя – но не в глубины мысли, а в ту же серую, выхолощенную пустоту, что и вокруг. Или в экраны личных девайсов, показывающих такую же стерилизованную версию мира.
Голоса, если доносились сквозь гул вентиляционных шахт и тихую, безликую музыку из динамиков, были ровными. Монотонными. Ни повышения тона в споре (спорить было не о чем), ни сдавленного шепота признания (признаваться было некому и нечем), ни заразительного смеха (смеяться было незачем). Просто обмен информацией. Минимально необходимый.
Ни суеты. Ни паники. Ни всплеска хоть каких-то – любых – человеческих эмоций. Вечный покой. Вечная стабильность. Вечная… скука? Нет, хуже. Апатия. Оцепенение души, замурованной в безупречном, вечно юном теле.
Они были похожи на экспонаты в гигантском, идеально отлаженном музее. Или на консервы. Безупречно упакованные, стерильные, рассчитанные на вечное хранение. Банка цела. Срок годности – бесконечность. А внутри…
Наблюдатель, невидимый в этой толпе идеальных манекенов, мысленно усмехнулся. Горько. Цинично. Он видел суть за лоском неона и хрома.
Бессмертие, – пронеслось в его сознании, холодное и тяжелое, как плита надгробия, – оно оказалось не сияющим пиком, куда все так стремились. Не финалом великого пути. А всего лишь… бесконечным плато. Равниной серых, абсолютно одинаковых будней. Протянувшейся в вечность. И самым страшным был уже не страх смерти. А леденящий ужас от осознания: вот ЭТО. Вот эта стерильная, предсказуемая, выхолощенная до нуля пародия на жизнь. Вот это – и есть ВСЁ. И так – навсегда.
Город Вечных Сумерек молчал. В нем даже тишина была искусственной.
Глава 1: Обыденность Бесконечности
Сцена 1: Корректор Смыслов
Кабинет Артёма был не комнатой, а капсулой. Тесная, без окон, стены глушили звук, оставляя лишь навязчивый гул системы охлаждения серверов где-то в стенах. Единственный свет исходил от огромного голографического экрана, разрезавшего темноту холодным сиянием. На нем – сканированные страницы. Настоящий бумажный дневник. Начало XXI века. Архаика.
Артём щелкал пальцем в воздухе, управляя курсором. Его движения были выверенными, экономными, как у хирурга, ампутирующего заразную конечность. Только ампутировал он слова. Живые, колючие, неправильные слова мертвой эпохи.
«…охваченный безумной СТРАСТЬЮ…» Курсор замер. СТРАСТЬ. Устаревшее понятие. Чрезмерно. Деструктивно. Не соответствует стандартам эмоциональной безопасности. Артём тыкал пальцем – слово исчезло, замененное на аккуратную вставку: «…испытывая умеренную заинтересованность…»
«…погрузился в бездну ОТЧАЯНИЯ…» ОТЧАЯНИЕ. Опасный вирус. Может спровоцировать нежелательные размышления у потребителя исторического контента. Вымарывалось. Заменялось на: «…переживая временную фрустрацию…»
«…ЭКСТАЗ, сотрясавший все существо…» ЭКСТАЗ. Слишком интенсивно. Граничит с патологией. Стерто. Вместо него – «…испытывая приятное возбуждение…»
«…смертный УЖАС сковал конечности…» СМЕРТНЫЙ УЖАС. Категорически недопустимо. Напоминание о табуированном финале. Заменено на клинически чистое: «…столкнувшись с биологическим инцидентом…»
Работа Корректора Смыслов. Стерилизация прошлого. Очистка истории от всего слишком человеческого, слишком остроконечного, слишком настоящего. Делать его безопасным для вечных. Для тех, чьи нервы, как казалось Системе, истончились за века.
Артём откинулся на стуле. Тупая, знакомая тоска сжала виски. Он вспомнил себя полвека назад. Тогда это казалось важным. Почти священнодействием – сохранение памяти в приемлемой форме. Сейчас… Сейчас это была конвейерная чистка. Бесконечная, бессмысленная. Еще сто лет? Двести? Пятьсот? Тот же экран, те же слова, та же тоска…
На краю экрана вспыхнуло желтое предупреждение. Значок в виде стилизованного мозга. «Система Мониторинга Психо-Эмоционального Фона (СМПЭФ)». Мигало настойчиво. Требовало подтверждения стабильности.
Артём взглянул на значок с глухой ненавистью. Потом ткнул пальцем в виртуальную кнопку: «УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНО». Солгал. Система, казалось, на миг задумалась, анализируя микромимику, биоритмы. Предупреждение погасло. Принято. Ложь была достаточно убедительной после веков тренировки.
Сцена 2: Островок Старины и Дрожь в Руках
Дом, в котором жил Артём, был анахронизмом. Сталинский ампир, трещины в штукатурке, облупившаяся лепнина. Островок псевдо-старины в океане черного стекла и хрома. Лифт скрипел и подрагивал, двигаясь вверх с ворчливой неохотой.
Двери открылись на его этаже. В кабину шагнула Нателла. Она всегда была ярким пятном в серости – сегодня это был кислотно-розовый комбинезон и неоново-зеленые волосы, уложенные в хаотичные шипы. Ее глаза неестественно блестели, будто покрытые слишком толстым слоем увлажняющего сияющего геля.
– Артём! Привет! – ее голос был чуть громче, чуть выше, чем того требовали приличия Вечного Города. – Как настроение? Удовлетворительно?
Он кивнул, утыкаясь взглядом в ржавые двери лифта.
– А ты? – автоматически спросил он.
– О, просто взрыв! – Нателла захлопала ресницами. – Запустила новый симулякр! «Экстаз падения с высоты без парашюта». Ты представляешь? Полное погружение! Ветер свистит в ушах, земля мчится навстречу, адреналин зашкаливает! Все органы чувств – на пределе! Хочешь попробовать? Поделюсь бета-доступом!
Артём поморщился. Эти искусственные эмоциональные коктейли… Они оставляли послевкусие пепла.
– Спасибо, нет. Не мое.
– Боишься? – Нателла фыркнула, но в ее смехе прозвучала нервная дрожь. – Боишься, что понравится? Или… – ее голос внезапно стал тише, почти шепотом, – …боишься, что уже ничего не понравится? Ни по-настоящему?
Лифт дернулся, остановившись. Артём взглянул на нее. И заметил – легкую, едва уловимую дрожь в ее тонких пальцах, сжимающих ремешок сумки. Как будто внутри нее работал крошечный, неисправный моторчик страха. Или ожидания. Он не смог понять.
– Мое, – буркнул он, выходя из кабины. Двери лифта закрылись, увозя Нателлу и ее неестественный блеск глаз вверх.
Сцена 3: Вечерний Вакуум
Квартира Артёма была такой же стерильной и безликой, как его каморка на работе. Минимум мебели, ничего лишнего. Вечный порядок.
Он взял в руки электронную книгу – раритет, имитирующий бумагу. Попытался читать классику. Слова скользили по поверхности сознания, не цепляя, не вызывая ни отклика, ни образа. Как вода по стеклу. Он отложил книгу.
Включил «релакс-фон». Из скрытых динамиков полились искусственные звуки «природы»: щебет синтетических птиц, шум запрограммированного ручья, стрекот цифровых цикад. Фальшь резала слух. Это была не жизнь, а ее жалкая, патентованная копия. Он вырубил звук. Тишина стала только громче.
Подошел к окну. За толстым, самоочищающимся стеклом – вечные сумерки Города. Неоновые рекламы «МегаФарм» пульсировали в полумраке: «Живи! Люби! Повторяй!». Леваки скользили по своим трассам, беззвучные и бездушные.
И это – всё? – мысль пробилась сквозь привычную апатию, острая, как игла. Еще сто лет этого? Двести? Пятьсот? Тот же лифт, та же работа, те же фальшивые звуки и неон за окном? Вечность… как бесконечный коридор с одинаковыми дверями, за которыми – пустота.
В груди что-то сжалось. Не боль, не страх смерти – он давно перестал его бояться. Это был иной страх, глухой, давящий. Страх бесконечности. Страх того, что этот серый, стерильный, предсказуемый кошмар никогда не закончится. Что завтра будет таким же, как вчера. И послезавтра. И через тысячу лет. Волна почти паники подкатила к горлу, но была тут же подавлена, сдавлена внутренними тисками вековой тренировки, приглушена до смутной, ноющей тоски. Как подводное течение – невидимое, но несущее в бездну.
Сцена 4: Пророк у Помойки
Мусорный контейнер во дворе был таким же старым, как и дом. Пахло не озоном Города, а затхлостью, гниющими отходами и пылью. Артём швырнул пакет в открытый бак, разворачиваясь, чтобы уйти.
У контейнера копошилась фигура. Лохмотья, больше грязи, чем ткани. Седые, спутанные космы закрывали лицо. Бродяга. Отброс общества. Таких в Городе старались не замечать, как грязь на идеально отполированном полу. Он что-то жадно жевал, выковыривая из мусора.
Артём сделал шаг, чтобы обойти. Фигура резко подняла голову.
Глаза. Вот что впилось в Артёма. Глубоко запавшие, мутные, покрытые белесой пленкой… но пронзительные. Как шило. Они смотрели не на Артёма, а сквозь него, видя что-то внутри, что он и сам давно перестал замечать.
– Ищешь смысл, корректор? – голос был хриплым, как скрип ржавой двери, но слова падали четко, как камни.
Артём замер. От неожиданности и от внезапного холодка, пробежавшего по спине.
– Что?.. Что ты несешь, старик?
Бродяга – Брошик, как звали его во дворе – оскалился. Редкие, почерневшие зубы. Усмешка была беззвучной и леденящей.
– Нес? Я не несу. Я гнию. – Он с силой ткнул пальцем себе в грудь. – Как и должно быть. По плану природы. А вы… – Его грязный палец с обломанным ногтем резко выбросился в сторону Артёма, – …вы – консервы. Красивые, вечные консервы. Банка цела. Срок годности – бесконечность. А внутри… – Он сморщил нос, как от вони, – …тлен. Пустота. Гниль замаскированная.
Артём почувствовал, как кровь отливает от лица. Не от оскорбления. От… узнавания. От страшной правды в этих безумных словах.
– Осторожней, мальчик, – прошипел Брошик, его мутные глаза сузились. – Консервы иногда взрываются. От давления пустоты. Или от осознания. Ба-бах!
Он резко повернулся и заковылял вглубь переулка, заросшего серой, искусственной травой. Растворился в сумерках так же внезапно, как появился.
Артём стоял у помойки, не в силах пошевелиться. В ушах звенело. В груди – ледяной осколок. Не страх перед угрозой сумасшедшего бродяги. Страх от того, что сумасшедший сказал правду. Правду, которую он сам давно чувствовал, но боялся себе признать. Правду о вечной банке и гниении внутри. И слова «Консервы иногда взрываются» висели в воздухе, как предсказание апокалипсиса, предназначенное лично ему.
Глава 2: Трещины в Фасаде
Сцена 1: Белла Иссаковна и детектив
Дверь открыла Белла Иссаковна. В плюшевом халате цвета старой розы, с планшетом в руке. Из динамиков доносились приглушенные аккорды старинного джаза и напряженный шепот: «…значит, горничная солгала насчет отпечатков…»
– Артём, дорогой! – лицо Беллы осветилось привычной, отрепетированной улыбкой. – За книгой к Антоше? Заходи, заходи. Настроение как? Удовлетворительно?
– Удовлетворительно, – автоматически ответил Артём, шагая в квартиру, заставленную старомодными книжными шкафами и пахнущую пылью и лавандой. Контраст со стерильностью его жилища был разительным.
В гостиной, за массивным деревянным столом, заваленным бумагами, сидел Антон Павлович. Он водил пальцем по пожелтевшему листу, бормоча:
– «…и тогда, охваченный безумной СТРАСТЬЮ к ней и к этой ночи, полной тайн…» Нет, ну как это можно вычеркнуть? Как?! «Умеренную заинтересованность» они вписали, сволочи! Вычеркнули саму жизнь!
– Антон, не мучь парня своими депрессиями, – отозвалась Белла, не отрываясь от экрана, где пузатый человечек в клетчатом пальто что-то горячо доказывал. – У него своих проблем хватает. Кстати, Артём… – ее голос стал ниже, деловитее. – В доме что-то странное творится. На третьем этаже… старушка Вера, помнишь? Милейшая женщина. Вчера… отказалась от плановой Ревитализации. Просто сказала в центр приема: «Хватит. Не хочу больше». Приехали из «МегаФарм», целый отряд. Уговаривали, угрожали… Чуть ли не силой пытались увести. Она… она орала, Артём. Как резаная. Что хочет увидеть настоящее солнце без этих проклятых фильтров. Хоть раз перед концом. Хоть раз вдохнуть настоящий воздух… Ее… – Белла Иссаковна сделала паузу, ее практичный тон дрогнул, – …успокоили. Седативом. Увезли в «Санаторий». Диагноз – «Синдром Танталла в острой фазе». Обострение.
В ушах Артёма гулко отозвались хриплые слова Брошика: «Консервы иногда взрываются. Ба-бах!» Холодный комок сжался под ложечкой.
Сцена 2: Разговор с Нателлой
Он нашел Нателлу на крыше старого дома, у ограждения. Она смотрела в серое марево купола, ее неоновые волосы казались тусклыми. Артём пересказал новость.
Нателла резко обернулась. Лицо побелело, как бумага.
– Синдром Танталла? – она засмеялась, но смех был нервным, надтреснутым. – Это же миф, Артём! Бабкины сказки для вечных! Страшилка, чтобы не вздумали отказываться от «Ревита»!
Но в ее широко раскрытых глазах читался неподдельный страх. Больший, чем требовала ситуация. Она отвернулась, сжала перила так, что костяшки пальцев побелели.
– Только… – ее голос упал до шепота, – …только я сама… все чаще ловлю себя на этой мысли. «А что, если… остановиться?» Просто… перестать. Не приходить на процедуру. И… все. – Она вздрогнула. – И этот вопрос… он пугает меня больше всего на свете. Больше любой радиации в Лесах. Потому что он… притягивает. Как пропасть.
Она посмотрела на Артёма, и в ее глазах была та самая пустота, о которой говорил Брошик.
– Мои симулякры… они больше не работают, Артём. Ни «Падение», ни «Побег», ни «Страсть». Только… вакуум. И эта… смутная тревога. Как перед грозой, которой никогда не будет. – Она обхватила себя руками. – Брошик… он говорил про гниение. Я чувствую его. Внутри.
Сцена 3: Стас
Стас стоял у подъезда, как каменный идол. Огромный, в потертой куртке, с лицом, изборожденным настоящими шрамами, а не косметическими коррективами. Он курил электронную сигарету, дым струйкой уходил в вечные сумерки. Его взгляд был устремлен куда-то очень далеко, за пределы купола, туда, где он когда-то воевал.
Артём подошел, колеблясь.
– Стас… Слышал про Веру? С третьего?
Стас медленно, как башня на шарнирах, повернул голову. Его глаза – глаза человека, видевшего слишком много настоящего конца – встретились с Артёмовыми. В них не было страха. Только глубокая, бездонная усталость.
– Слышал, – голос был низким, как скрежет камня. – На Центавре-4… видел такое. Солдаты. После десяти лет на передовой, в окопах из метапласта, под вечным обстрелом… Просто вставали. И шли. В зону прямого огня. Спокойно. Не бегом. Шли. – Он сделал глубокую затяжку, дым выдохнул медленно. – Не от страха. Не для подвига. От… пресыщения. От усталости дышать одним и тем же воздухом страха. От тошноты от бесконечности ада. – Стас посмотрел на тлеющий кончик сигареты. – Только там… это было редкостью. Отчаяние. А тут… – Он не договорил, но Артём понял. Тут это становилось нормой. Системным сбоем. И Стас знал. Знает больше, чем говорит.
Сцена 4: Брошик возвращается
Запах сырости, плесени и старого железа ударил в ноздри, когда Артём спустился в подвал. В луче фонарика из девайса углились груды хлама. И – свернувшаяся калачиком фигура в лохмотьях у стены. Брошик.
Артём положил рядом пакет с едой – энергетические батончики, пастообразная питательная смесь. Брошик шевельнулся, открыл мутные глаза. Увидел еду. Набросился с жадностью дикого зверя, не разбирая упаковки, впиваясь редкими зубами.
– МегаФарм… – заговорил он с набитым ртом, крошки летели на грязную бороду. – Знают. Знают давно. Синдром – не болезнь. Это… пробуждение. – Он дико захохотал. – Душа… душа задыхается в вечной банке! Не выдерживает! Технология… она не совершенна. Хреновая! Каждый цикл… каждая Ревитализация… – он ткнул грязным пальцем в свой висок, – …стирает чуть-чуть. Не память… память цела. А вот это… – он постучал по груди, – …огонь. Искру. Чувства… тускнеют. Краски… стираются. Остается… – он вытер рот рукавом, – …серость. Вечная серость. И пустота. А пустота… она гнить начинает. Изнутри.
Он внезапно метнулся вперед, схватил Артёма за запястье. Его пальцы были удивительно сильными, как стальные клещи. Запахло гнилью и отчаянием.
– Они контролируют! Видят все! Мониторят настроение! Кто ниже порога… кто трещит по швам… того – на «коррекцию». Или в «санаторий». Навсегда. Там мозги… стирают. До чистого листа. Вечный овощ в красивой обертке. – Брошик притянул Артёма ближе, его горячее дыхание обожгло щеку. – Ты уже на грани, корректор. Чувствую. Они скоро придут за тобой. Готовься. Или сдохни.
Глава 3: Санаторий "Солнечный Берег" и Писательский Бунт
Сцена 1: Донос?
Уведомление всплыло на экране личного девайса Артёма утром, как холодный нож в спину. Официальный шрифт, логотип «МегаФарм». Никаких эмоций. Только факт.
Кому: Артём В. (Идент: ALPHA-GAMMA-7-OMEGA)
От: Департамент Психо-Соматического Здоровья (ДПСЗ)
Тема: Внеплановая диагностическая консультация
Уважаемый гражданин!
На основании анализа данных Системы Мониторинга Психо-Эмоционального Фона (СМПЭФ) выявлен ПОВЫШЕННЫЙ РИСК ДЕСТАБИЛИЗАЦИИ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО ФОНА. В целях вашего благополучия и общественной стабильности РЕКОМЕНДОВАНА срочная внеплановая консультация в Центре Психо-Соматической Оптимизации (КПСО) №7. Адрес: Сектор Дельта, Уровень 3, Блок «Гармония». Время: сегодня, 14:00.
Неявка будет расценена как отказ от социального контракта и повлечет меры принудительной оптимизации.
Желаем вам гармоничного долголетия!
Ловушка. «Санаторий». Точно. Холодная волна паники, настоящей, дикой, долгожданной, накрыла Артёма с головой. Он едва не выронил девайс. Кто? Система, наконец, раскусила его ложь «Удовлетворительно»? Или… соседи? Нателла, испугавшаяся его проблем? Стас, решивший избавиться от слабого звена? Белла Иссаковна, докладывающая в «МегаФарм» о подозрительных настроениях в доме? Паранойя клокотала в груди. Неважно кто. Важно – придут. Заберут. Сотрут.
Сцена 2: Антон Павлович
Артём ворвался в квартиру писателя, едва переводя дыхание. Беллы не было.
– Антон Павлович! Они… они прислали вызов! В КПСО! Сегодня!
Антон Павлович оторвался от своего бесконечного рукописи. Увидел лицо Артёма. Его собственное лицо, обычно мягкое, задумчивое, резко потемнело, заострилось. Он молча встал, подошел к старому сейфу, замаскированному под книжный шкаф. Прокрутил механический код. Дверца открылась со скрипом. Внутри – стопка настоящей бумаги, потрепанный кожаный блокнот… и тяжелый, матово-черный пистолет. Не эрзац. Настоящий, древний, пахнущий оружейной смазкой и смертью.
– Я писал этот роман, Артём, – голос Антона Павловича звучал непривычно твердо. Он взял пистолет, проверил обойму. Металл щелкнул зловеще. – Чтобы сохранить жизнь. Настоящую. Со страстями. С ошибками. Со смертью в конце! Смысл – в финале! А они… – он яростно ткнул пальцем в сторону окна, за которым сиял неон «МегаФарм», – …они превращают всех в героев дешевого, бесконечного сериала! Без финала! Без смысла! В вечно молодых, вечно скучающих зомби!
Он вскинул пистолет, его рука не дрожала.
– Белла… она работает там. В исследовательском отделе «МегаФарм». Она знает про «Санаторий». Знает! Говорит, это не клиника. Это лагерь. Там не лечат. Там… утилизируют. Стирают личность. Электрошок, коктейли из нейроблокаторов… До базового уровня. Овощ. Вечно зеленый, вечно послушный овощ. – Антон Павлович сделал шаг к Артёму. – Я не дам им тебя забрать. И себя не дам. Пора кончать этот фарс. Прямо сейчас.
Сцена 3: Белла Иссаковна – раскол
Ключ щелкнул в замке. В прихожей появилась Белла Иссаковна. Вечерний костюм, аккуратная прическа. Она замерла, увидев мужа с пистолетом, Артёма, стоящего как истукан, и решимость на их лицах. Ее собственное лицо исказил ужас.
– Антон! Что ты делаешь?! – ее крик был пронзительным. – Убери эту… эту древность! Ты с ума сошел?!
– С ума сходят от их вечности, Белка! – рявкнул Антон Павлович, не опуская оружия. – Они хотят забрать Артёма! В «Санаторий»! Ты ведь знаешь, что там с ним сделают!
– КПСО – это необходимость, Антон! – Белла встала между мужем и Артёмом, ее голос дрожал, но в нем звучала привычная уверенность ученого. – Синдром Танталла – реальная угроза! Стабильности! Благополучию всех! Больной человек может навредить себе, другим…
– Стабильности чего?! – заорал Антон Павлович. – Стабильности твоей карьеры в «МегаФарм»? Стабильности конвейера по производству зомби?! Ты биолог! Ты должна понимать!
– Я понимаю! – Белла Иссаковна заломила руки, в ее глазах блеснули слезы. – Я вижу данные! Мозг… мозг при вечной жизни без угрозы, без сильных встрясок… он деградирует! Нейронные связи, отвечающие за сильные эмоции, атрофируются! Эмоции тускнеют сами по себе! Синдром – это закономерность! «Санаторий»… это… это меньшее зло! Чтобы не страдали другие! Чтобы сохранить порядок!
– Меньшее зло?! – Антон Павлович засмеялся, и в этом смехе было отчаяние. – Меньшее зло – это смерть, Белка! Настоящая! Честная! А не этот кошмар вечного угасания духа в вечно молодом теле! Не этот «Санаторий»!
Белла отшатнулась, как от пощечины. Она смотрела на мужа, и Артём увидел, как в ее глазах, всегда таких ясных и рациональных, рушится целый мир. Мир логики, науки, порядка. Мир «Меньшего зла». Она поняла – он для нее потерян.
Сцена 4: Начало конца
Дверь с треском вылетела с петель. Ворвались трое. Белые, стерильные комбинезоны с логотипом «МегаФарм». Широкие плечи, коротко стриженные затылки, пустые, нечеловечески спокойные лица. «Санитары» КПСО. В руках – компактные электрошокеры и шприцы-пистолеты.
– Гражданин Артём В., – прозвучал механический голос первого. – Вы подлежите принудительной госпитализации. Не сопротивляйтесь.
Белла вскрикнула, зажав рот ладонью. Антон Павлович не колебался. Старый пистолет грохнул, оглушительно громко в тесной квартире. Пуля ударила первого «санитара» в плечо. Он споткнулся, но не упал, лишь странно дернулся, как марионетка. На его лице не дрогнул ни один мускул.
Хаос. Второй «санитар» бросился на Антона Павловича. Артём инстинктивно схватил тяжелую настольную лампу и со всей силы ударил третьего по голове. Тот рухнул, но первый, с окровавленным плечом, уже наводил на Артёма шприц-пистолет. Антон Павлович отбивался от второго, падая под его напором. Пистолет выскользнул из его руки.
В дверной проем втиснулась огромная фигура. Стас. Его лицо было каменным. Он действовал молниеносно, с жестокой эффективностью бывалого десантника. Удар ребром ладони в горло первому «санитару» – хруст хрящей. Захват, бросок через бедро второго – тот грохнулся на пол, и Стас молча, с страшной силой, наступил ему на горло. Третий, оглушенный, пытался подняться – Стас пнул его в висок каблуком тяжелого ботинка. Все. Тишина, нарушаемая только хрипом умирающего «санитара» и тяжелым дыханием Стаса.
Антон Павлович, бледный, сидел на полу, глядя на свой пистолет. Белла Иссаковна, прижавшись к стене, смотрела на трупы в белом, ее лицо было искажено истерическим ужасом.
– Что вы… что вы наделали?! – захлебывалась она. – Теперь… теперь нас всех… всех сотрут! Как нестабильные элементы!
Стас вытер рукавом кровь с рассеченной брови. Его взгляд был ледяным.
– Теперь нам всем крышка. Бежать. Сейчас. Пока не приехали следующие.
Глава 4: Бегство в Леса
Сцена 1: План Брошика
Брошик стоял на пороге развороченной квартиры, как зловещий дух дома. Его мутные глаза скользнули по трупам, по бледным лицам Артёма и Нателлы (она прибежала на шум), по истеричной Белле и мрачному Стасу.
– Время пришло, – прохрипел он. – Бежать. Пока живы. В Леса.
– Леса?! – Нателла ахнула. – Это же смерть! Радиация, мутанты…
– Здесь – смерть верная, – отрезал Стас, подбирая пистолет Антона Павловича и срывая с «санитаров» электрошокеры. – Там – шанс. Маленький.
– Это безумие! – закричала Белла Иссаковна, ее рациональный ум отказывался принимать кошмар. – Вы умрете там за неделю! От радиации, от голода, от тварей!
Антон Павлович поднялся. Он посмотрел на жену – долгим, прощальным взглядом, полным бесконечной грусти и… странного облегчения.
– Прощай, Белка. Живи… сколько сможешь. В своем «меньшем зле». – Он отвернулся. – Мы идем.
Белла зарыдала, опускаясь на колени у трупов «санитаров». Брошик уже манил их в темный коридор: «Через старые вентиляционные шахты. Знаю путь».
Сцена 2: Погоня
Подземелье старого дома. Запах ржавчины, пыли веков и крысиного помета. Стас шел первым, его фонарь выхватывал из мрака узкие тоннели, завалы, паутину. За ним – Брошик, удивительно проворный в своем тряпье, затем Артём и Нателла, державшаяся за его руку, и Антон Павлович сзади.
Сначала были только звуки их шагов и тяжелого дыхания. Потом – навязчивый гул. Сверху. Дроны наблюдения, прочесывающие район. Стас прижимал их к стене, гасил свет. Гул удалялся. Они шли дальше. Глубже. В зону старых сервисных коммуникаций.
Их настигли на выходе к заброшенному транспортному узлу. Двое в черной, бронированной форме с эмблемой «МегаФарм СпецОперанс». Безликие шлемы, тяжелые винтовки.
– Стой! Руки вверх! Идентификацию!
Стас среагировал первым. Электрошокер, снятый с «санитара», угодил первому в шею. Тот рухнул, бьясь в конвульсиях. Второй открыл огонь. Свист пуль рикошетил от металлических стен. Нателла вскрикнула, споткнулась. Артём рванул ее в укрытие за груду ржавых труб. Сердце колотилось, как молот, в горле пересохло. Настоящий страх. За себя. За Нателлу. За всех. Адреналин, острый и живой, жгучий поток, которого он не чувствовал веками.
Стас, используя укрытия, как на полигоне, методично расстреливал второго оперативника из пистолета Антона Павловича. Тот упал. Брошик, прижавшись к стене, бормотал: «Леса… там свобода. И там смерть. Настоящая. Она очищает… от этой гнили…».
Сцена 3: Граница
Шлюз. Гигантская, ржавеющая арка в толще бетонно-стальной стены, отделяющей Город от Мертвой Зоны и Лесов за ней. Перед ним – пулеметное гнездо, еще трое спецоперов за баррикадой из мешков с песком. Прожектора выхватывали их беглецов.
– Остановиться! Последнее предупреждение! – раздался через громкоговоритель.
Стас завел патрон в патронник пистолета, его лицо было спокойным и решительным. Он оценивал дистанцию, укрытия. Шансов мало.
– Прикрою. Бегите к шлюзу, когда начнется…
– Не надо, – прохрипел Брошик. Он вытащил из-под лохмотьев обшарпанный, древний пульт с торчащими проводами. Пальцы с грязными ногтями быстро забегали по кнопкам. – Остатки старой сети… аварийный доступ… забыли отключить. Думали, никто не додумается…
Раздался скрежет тысячелетних шестерен. Рычаги. Гидравлика застонала. Массивные створки шлюза, покрытые ржавчиной и какими-то странными лишайниками, с визгом и скрипом начали расходиться.
Спецоперы открыли шквальный огонь. Пули застучали по металлу рядом. Брошик дернулся, роняя пульт, темное пятно расползлось на его груди. Но он усмехнулся, обнажив кровавые зубы.
За створками шлюза была не тьма. Серый, больной свет. И ветер. Горячий, колючий ветер, несущий запахи: пыли, озона, гари и… чего-то живого, гниющего, настоящего. Запах свободы и смерти.
Сцена 4: В Леса
– Бежим! – заорал Стас, хватая под руку пошатнувшегося Брошика.
Они рванули вперед, под свист пуль. Антон Павлович споткнулся, Артём подхватил его. Нателла бежала рядом, ее глаза были полы ужаса и странного восторга. Они влетели в узкий проем между расходящимися створками. Ветер ударил в лицо, забил пылью в рот и глаза.
Один шаг. Два. Они были снаружи. За спиной грохнули захлопывающиеся створки шлюза, отрезая последний путь назад. Пули цокали по металлу снаружи, но спецоперы не выходили за пределы купола.
Артём остановился, переводя дыхание. Перед ними простиралась гигантская свалка – горы мертвой техники, пластика, искореженного металла. А дальше… дальше начинались Леса. Не зеленые, а бурые, багровые, сизые. Странные, искривленные деревья с шипами вместо листьев, гигантские папоротники с липким блеском, колючие заросли. Небо – настоящее небо! – было затянуто грязными облаками, но светило настоящее, нефильтрованное солнце, режущее глаза. Воздух обжигал легкие – едкий, насыщенный, живой.
Артём обернулся. За спиной – сияющий, огромный, мертвый купол Вечного Города. Тюрьма души. Перед ним – хаос и смерть Лесов. И свобода.
Он сделал шаг вперед. Навстречу запаху гниения и настоящей жизни.
Глава 5: Цена Свободы и Эпилог
Сцена 1: Первые дни
Выживание в Лесах было адом. Радиационные бури заставляли прятаться в развалинах, жгучий кислотный дождь разъедал одежду и кожу. Каждое растение могло оказаться ядовитым, каждое движение в зарослях – мутировавшим хищником размером с собаку, с клыками и неестественно быстрой реакцией. Нателла плакала от усталости и страха, но слезы были настоящими, солеными, и в ее глазах горел тот самый огонек, который угас в Городе. Огонек борьбы.
Антон Павлович слабел с каждым днем. Его «вечная» молодость таяла без Ревитализации. Кожа покрылась сеткой морщин, поседели виски, мучил кашель, иногда с кровавой пеной. Но он не жаловался. Он доставал свой блокнот и писал с жадностью умирающего, впитывающего последние капли жизни:
«…боль в легких… острый, как нож. Холод промозглый пронизывает до костей. Страх… настоящий, животный страх, когда слышишь шорох в кустах… Это… жизнь! Я чувствую! Наконец-то чувствую!»
Стас молча нес его, когда писатель выбивался из сил. Его богатырская сила и опыт были их главным козырем. Артём учился у Брошика, который, несмотря на рану в груди (пуля застряла, он перевязал ее грязной тряпкой), был неутомим, различать съедобные коренья, находить чистую воду. Брошик вел их к «поселению», бормоча о «свободе» и «очищении».
Сцена 2: Поселение Отказников
Они нашли его у подножия рухнувшей плотины древней ГЭС. Жалкие хижины из обломков пластика, ржавого металла и глины. Костер. Дымок. Люди. Они выглядели изможденными, обожженными солнцем и радиацией, многие были больны, хромали, кашляли. Но их глаза… Их глаза были живыми. В них горели усталость, боль, но и интерес, и скептицизм, и даже улыбки.
Их приняли. Без лишних вопросов. Поделились похлебкой из какого-то корня и странного мяса. Рассказали о радиационных карманах, о безопасных тропах, о «чистых» родниках. Здесь не было вечной жизни. Здесь была жизнь короткая, жестокая, полная труда и опасностей. Но настоящая. Артём увидел детей! Немыслимое в Городе Вечных! Они шумно возились у костра, плакали из-за разбитой коленки, смеялись, гоняясь за ящеркой. Искренне. Грязно. По-настоящему.
Сцена 3: Смерть Писателя
Антон Павлович умер на рассвете. Они вынесли его на импровизированные носилки к краю плотины, откуда открывался вид на багровеющий от первых лучей горизонт. Он был легок, как ребенок. Дышал с хрипом, кровь выступила на губах. Но когда солнце, настоящее, огромное, немыслимо яркое солнце, пробилось сквозь разрыв в грязных тучах и ударило ему в лицо, он открыл глаза. И улыбнулся. Широко, по-детски радостно.
– Финал… – прошептал он, глядя в ослепительный свет. – Он… есть. Он… прекрасен. – Его рука сжала потрепанный блокнот. Взгляд померк. Улыбка застыла.
Нателла зарыдала, уткнувшись лицом в Артёма. Стас молча снял свою потертую куртку и накрыл ею лицо писателя. Артём стоял, и острая, чистая, нестерпимая боль утраты пронзила его насквозь. Не тупая тоска Города. Жгучая, режущая боль. И он понял. Это и была цена. Цена за право снова чувствовать. За право быть человеком.
Эпилог: Артём у костра
Прошло несколько месяцев. Артём сидел у костра, чиня рваную сеть для ловли каких-то местных грызунов. Его руки, некогда безупречные, покрылись царапинами и мозолями. В висках серебрилась седина, у глаз залегли лучики настоящих морщин – от солнца, от ветра, от смеха и гримас боли. Нателла спала рядом, укрытая куском брезента, ее лицо в спящем состоянии было удивительно спокойным. Стас стоял чуть поодаль, на страже, его силуэт вырисовывался на фоне темнеющего неба. Брошик, закутанный в тряпье, что-то варил в котелке над углями, бормоча под нос.
Артём отложил сеть. Поднял голову. Над ним было небо. Настоящее. Без купола. Мириады звезд, не приглушенных фильтрами, сияли холодным, безумно красивым светом. Млечный Путь раскинулся серебристой рекой.
Он думал о Городе. О сияющих небоскребах в вечных сумерках. О Белле Иссаковне. Наверное, она все еще работает в «МегаФарм». Убеждает себя и других, что «Санаторий» – меньшее зло. Что стабильность дороже свободы чувствовать. Он думал о Синдроме Танталла – вечной, неутолимой жажде смысла в мире, залитом вечной водой пустоты.
Он больше не был Корректором Смыслов. Он был просто человеком. Смертным. Хрупким. Он посмотрел на спящую Нателлу, положил руку на ее плечо под брезентом. Сквозь ткань ощутил тепло ее тела. Услышал ровное дыхание. И почувствовал страх. Настоящий, грызущий страх за нее. За их хрупкое существование в этих смертоносных Лесах. Завтра могло не наступить. И это знание не парализовало, а обжигало.
Он почувствовал усталость в каждой мышце. И благодарность. Странную, щемящую благодарность за этот миг. За этот костер. За эту боль в натруженных руках. За эту жизнь, которая когда-нибудь – и это было теперь не проклятием, а обещанием – закончится.
Артём поднял голову к бескрайнему звездному небу, к этим холодным, равнодушным огням, горевшим миллиарды лет. И тихо, почти беззвучно, прошептал:
– Спасибо.
Он не знал, кому. Богам? Судьбе? Случайности? Или просто самому факту существования в этот миг.
И впервые за долгие, долгие века вечности, в его душе, вместо серой, безразмерной пустоты, теплился маленький, хрупкий, но яростно живой огонек. Огонек смысла. Его собственного смысла. Цена за него оказалась немыслимо высока. Смерть, страх, боль, грязь, вечная угроза. Но он горел.
Артём больше не был консервой. Он был человеком. И он был жив. Пока.
❗️❗️❗️
Не забывайте подписаться и включить колокольчик 🔔,почему? Дзен
показывает новые статьи только 3,7% подписчиков, у которых не включены
уведомления
🎈🫶🏻Спасибо ,что дочитали до конца, лайк 👍 и комментарий отличный
способ поддержать канал и автора ❤️ или отправить донат 💰