Брошка валялась в углу. Серебряная, с бабочкой. Позеленевшая от времени.
Нет, думаю я. Не может быть.
— Софья Игревна, всё нормально? — Глеб, тощий как жердь, с галстуком набекрень, мнётся рядом. Вечно дёргается, будто шилом в одно место.
— Да-да, — бормочу, нагибаясь. Беру холодный металл. В пальцах покалывает. Бабулин подарок. На тринадцатилетие. Накануне её смерти. Как он тут оказался-то? Десять лет прошло, как я её в школе потеряла. В тот самый день, когда...
Не хочу вспоминать. Кладу в карман. Осматриваюсь.
Здоровенный зал бизнес-центра «Атриум» гулкий, как пустой бассейн. Окна — во всю стену. Серый мартовский свет. Пахнет краской и полиролью.
— ...лучшая акустика в городе, — тарахтит Глеб. — Концерты тут проводили. А по этой стене специальные крепления, хоть слона вешай...
Не слушаю. В голове каша. Обрывки. Лоскутки. Школа. Смех. Альбом. Позор. Побег.
Гимназия №45. Коридоры протяжные, гулкие. Новенькая я. Одиннадцатый «А». Форма с чужого плеча, туфли — сэконд. Шу-шу-шу за спиной: «С окраины приехала, нищета...»
Машка-рыжая, в веснушках, как в брызгах грязи: «Забей. Тут все выпендриваются. Предки бабло отстёгивают — детки носы задирают. Ты не смотри, что на Мерсах. У половины папаши в кредитах по уши».
А он — ТэТэ. Тихомиров Третий. Папаша-владелец автосалонов, братец-мажор на первом курсе Кембриджа. Сам — капитан по плаванию, староста, весь в золоте. Смотреть больно. Голубые глазищи, улыбка — с ума сойти. Девчонки тают.
Машка хмыкает: «На ТэТэ-то не заглядывайся. Этот не про нас. Лучше с Петькой из «Б» дружи — нормальный пацан, не гонит».
А я смотрю и смотрю, слюни глотаю. Ага, разбежалась. Я — в платье, перешитом из маминой юбки. Он — с часами, как у папаши-депутата.
Трамвай скрежещет на повороте. Напротив — мужик в потёртом пальтишке, уткнулся в книжку. Знакомый вроде? Приглядываюсь. Поднимает голову, отворачивается.
Мне двадцать шесть. Две галереи держу, третью открываю. Стрижка — ёжиком, костюмчик — строгий, папка с бумагами — толстая. За окном дождь. Капли размывают мир. Как в плохой акварели.
Телефон пиликает. Маринка: «Ты где шляешься? Картины Северцева привезли, развешивать надо! Курьер достал, спрашивает, куда ставить».
Три года вместе пашем. Истеричка, зато верная. Вместе первую галерею с нуля тащили. Ночами не спали. Я — займы, аренда, выставки. Она — пиар, реклама, соцсети.
Город за окном меняется, плывёт. Высотки лезут, как грибы после дождя. Старые дома сносят. Ничего не жаль. Сентиментальность — для слабаков. Развод научил: никому не верь, никого не жди.
— Твои линии... — голос с хрипотцой. — Всегда их узнаю.
Оборачиваюсь. В дверях — Павел. Взъерошенный, в очках, с каким-то свёртком. Постарел. Седина на висках. Морщинки у глаз. И взгляд — серо-зелёный, внимательный.
«Батюшки, — думаю, — а глаза-то у него красивые. Как я раньше не замечала?»
Паша Денисов. Младший брат ТэТэ. Вечный ботан с книжкой. Очкарик, заучка. Но он тогда вступился. Единственный.
Щас он — управляющий «Атриумом». В галстуке, при понтах. Но улыбка та же. Мягкая, слегка виноватая.
— Зашёл проверить, как осмотр, — кивает на свёрток. — И вот, тебе. Потом посмотришь.
Кладёт на подоконник. Тяжёлый.
— Пасиб, — растерянно говорю. — Глеб всё показал. Помещение — супер. Беру.
— Отлично, — Павел ходит, рассматривает стены. — Что выставлять будешь?
— «Осколки», — наблюдаю за его реакцией. — Помнишь, рассказывала? Каждая картина — кусочек памяти. Вместе — узор получается.
— Прям как жизнь, — кивает. — Из осколков, случайностей. А потом смотришь — и вдруг всё складывается.
«Срисовываешь кого-то?» Вздрагиваю, захлопываю альбом. Поздно. Павел, очки на кончике носа, заглядывает через плечо.
«Андрей? Похоже. Классно выходит».
Жду насмешки. А он — серьёзно так.
«Никому не показывай, лады?» — шепчу.
«Обещаю», — пауза. — «Ты реально талантливая. Только зря на моего брата время тратишь».
«Почему?»
«Не поймёт он. Не въедет».
Уходит, а я сижу, смотрю на портрет. Может, правда зря? Да разве сердцу прикажешь...
Викуля. Семь лет. Вихры торчком, глазищи — мои. Краска на руках, на носу, даже на ушах.
«Мам-мам! Гляди, что дядя Паша показал! Это созвездие! Кассипея! И вот Лебедь, видишь? А ещё он телескоп обещал принести! Настоящий! На Сатурн смотреть!»
Глажу по голове. На душе — тепло. После развода Вика молчала, рисовала чёрным-чёрным. Пока Паша не появился. С фокусами, книжками, историями про космос.
Когда это началось-то? Не помню даже. Выставка. Кафешка напротив. Болтали до утра. Он и говорит — тоже рисует, так, для души. Потом — с Викой в кино, в музей, в парк по выходным.
Бывший — ни слуху, ни духу. Кирюша, бизнесмен хренов. Доченьку почти не видит. Вика сперва плакала. Потом перестала. Дети ко всему привыкают. Быстрее нас.
Говор, смешки, звон бокалов. Галерея «Перспектива» блестит огнями. Гости — при параде. Дамы в вечерних платьях, господа в смокингах. Шампусик, закусон, комплименты. Я — в тёмно-зелёном шёлке, с изумрудами в ушах. Скольжу между гостями, киваю, улыбаюсь.
«Софья Игоревна, да вы — гений!» — старый хрыч с моноклем, зануда. — «Вот эти молодые дарования! Какое открытие!»
«Линии! Перспектива!» — тётка с лорнетом, из богатеньких. — «Этот Северцев... Беру! Назовите цену!»
Киваю, улыбаюсь. В горле пересохло. Маринка шныряет рядом, суёт бокал с водой.
И тут — на тебе. В толпе — знакомая рожа. Осунувшийся, в мешковатом костюмчике, с залысинами. Андрей. ТэТэ. Не поверила глазам.
Чё-т в груди ёкнуло. Не от волнения — от неожиданности. Сто лет его не видела. И на тебе — припёрся. Прям на мой бенефис. С какого перепугу?
«Эй, гляньте-ка! Бережная ТэТэ рисует!» Ржут, альбом по рукам ходит. Страницы мелькают, как подстреленные птицы. Двадцать пар глаз пялятся. На рисунки мои. Личные. Тайные. Как исподнее развесили.
Андрей — в центре, зубы скалит, довольный. «Ты чё, серьёзно на что-то надеялась?» Красивая морда перекошена. Глаза — ледяные. «Ты кто? Дочка уборщицы из «Пятёрочки». А я — Тихомиров. Врубаешься, нищета?»
Все молчат. Кто-то хихикает в кулак. Кто-то в пол смотрит. Никто не вписывается.
Кроме Пашки.
«Отдай ей альбом», — тихо так говорит. Щуплый, растрёпанный, с кулаками сжатыми. Но в глазах — огонь.
«Гы-ы, братишка! — Андрей лыбится. — Тоже на нищенку запал? Чё, семейная драма? Младшенький решил бабу увести?»
«Верни альбом, или батя узнает, кто его «Ягуар» расколошматил на выходных», — Пашкин голос звенит, как натянутая струна.
Андрей бледнеет, сдувается. Альбом — на пол, сам — вон из класса, брата плечом так пихнул, что тот покачнулся.
«Извиниться хотел», — мнётся передо мной посреди галереи. Руки в мозолях, в порезах. Пловец, медалист. «За школу. За всё. Я мудаком был».
Молчу, разглядываю. Это правда он? От того напыщенного красавчика — одна оболочка.
«Жизнь-то меня наказала», — криво ухмыляется. Морщинки в уголках глаз. «Теперя я — простой механик на Литейной. Чиню тачки таким же сопливым мажорам, каким сам был. А ты... у тебя галерея. Успех. Всё, над чем я ржал».
«Три галереи», — поправляю. Без злорадства, просто факт. «И знаешь, я тебе даже благодарна. Если б не тот прикол, я бы из школы не свалила, на рисование не забила, не стала бы, кем стала. Боль и унижение — отличные учителя, знаешь ли».
Смотрит обалдело. В глазах — недоверие, надежда. «Ты... простишь меня? После всего?»
«Да простила давно», — говорю, и сама удивляюсь. Камень с души — и правда. «Мы детьми были. Тупыми, злыми, запутавшимися. Я давно забила».
Картины на стенах светятся в лучах заката. Пейзажи, портреты. Гости разошлись. Только я и Павел.
«Чё никогда не говорил, что рисуешь?» — спрашиваю, разглядывая этюд, который он притащил. Утренний туман над рекой, мосты, размытые силуэты.
«Да как-то... не важно казалось», — пожимает плечами, очки поправляет. «Я так, балуюсь. После работы с цифрами отдыхаю».
«Зря скромничаешь», — трогаю мазки. «Душевно пишешь. Техника — дело наживное, а искренность не подделаешь».
Молчим, стоим среди картин. Каждая — кусочек чьей-то памяти, застывший миг, эхо чувств.
«Слушай, а помнишь, спрашивала, чё я за тебя тогда вписался?» — вдруг говорит, руки рассматривает. «Я ж не ответил толком».
Поднимаю взгляд. Глаза у него — серьёзные, внимательные.
«Потому что видел в тебе то, чего другие не просекли», — тихо говорит, шаг ко мне делает. «Не просто талант — силу. Ты сильнее нас всех была, сама не врубаясь. Сильнее Андрюхи с его понтами, сильнее этих дур с их дружбаками. И сильнее меня с моей трусостью».
Брошка лежит на ладони. Прошлое с настоящим связывает, как мостик через пропасть. Зажимаю кулак.
«Так берёте помещение?» — Глеб переминается, мнётся. Мордашка — тревожная. «Виталий Денисович оч-чень на долгосрочное сотрудничество рассчитывает».
«Беру», — оглядываюсь. Пространство впитываю. Представляю, как преображу. «Здесь будет моя галерея. А первую выставку назову "Мозаика времени"».
Жизнь — не прямая дорога. Обрывки, встречи, повороты. Мозаика из тыщи кусочков — смех, слёзы, победы, лажа. Иногда надо потеряться, чтоб найтись. Иногда через боль надо пройти, чтоб счастье поймать. Иногда прошлое отпустить, чтоб настоящее увидеть.
Брошку — в карман, телефон — в руки. На экране — пропущенные от Маринки, сообщение от Вики: «Мам! Пятёрку за рисунок получила! Дядя Паша говорит, я вся в тебя!»
Улыбаюсь, номер набираю.
«Паш? Я это... помещение беру. И знаешь что? Брошку нашла. Ту, с бабочкой. Что в школе посеяла. Прикинь? Прям тут валялась, будто меня ждала».
В трубке — смешок тёплый, уютный, как плед шерстяной в холодрыгу. «Судьба любит такие совпадения. Может, знак?»
Смотрю в окно. На город под ногами, на людей-муравьёв, на облака. «Ага. Как и мы с тобой. Одно большое, офигенное совпадение».
Я вот думаю — у каждого ж такое было, да? Встречали кого-то из прошлого, кто вам когда-то больно сделал? Как вы отреагировали? Простили? Прошли мимо? И вообще, верите в судьбу-то? В совпадения такие — что не просто так всё, а специально? Или фигня всё это?