Фрагмент путевых заметок Даниила Гранина живописен сам по себе. В отличие от картинок в тогдашних журналах, принципиально черно-белых, чтобы не искушать читателей, в этой зарисовке "гримасы больного общества" прописаны детально и объемно, как в киносценарии. Видна рука мастера, пардон за банальность.
Автор пересказывает незрячей аудитории цветной кинорепортаж без звука. Осталось только подкрепить его подобающей музыкой, полагаясь на чутье и опыт. Примерно к пятому классу (мне выписывали только "Технику молодежи" и "Юный натуралист") я изучил всю доступную периодику 60-х в поисках сведений о поп-музыке, прослыв ненормальным в районной библиотеке.
Что касается упомянутых писателем андрогинов, фото на эту тему я встречал в двух изданиях. В одном, кажется, это была "Смена", было сказано "странного вида существа", в другом более подробно.
Впрочем, все эти типажи можно было без проблем повидать, как в глубинке, так и в салонах столичной богемы. И там, и там от них за версту веяло стоеросовым захолустьем, которое отдельные "эдички" увезли, вместе с нехитрым барахлишком, в эмиграцию, а затем приперли обратно.
Словом, гранинский отрывок в комментариях не нуждается, а вот музыка ему не помешает. "Для вдохновения" (fur die eingebung), как говорит герр Сухоруков своему шефу из гестапо в великой картине "По тонкому льду"...
"Бог любви был сделан из алюминия. За низкой металлической решеткой на ступеньках памятника сидели и лежали битники. Их было десятка два-три. У всех, конечно, были длинные, до плеч и ниже, волосы. Стояли теплые сентябрьские дни, и некоторые были босиком. Одеты они были по-разному. Пиджаки на голое тело. Белые рубашки навыпуск. Рваные парусиновые брюки. Соломенный колпак. Полосатая арестантская куртка. Подведенные синью глаза — не то парень, не то девушка. Пришел парень в старом солдатском мундире и трусиках. Компания в синих балахонах лениво пела под гитару. Поодаль на тротуарах топтались туристы и разглядывали битников. Прохожие тоже задерживали шаг, посматривая туда, за решетку.
Я не заметил прохода в ограде, мне показалось, что битников просто содержат там ради туристов: главное украшение Пикадилли, зоопарк на площади. К ним и впрямь никто не решался войти. Они уныло бродили по своей арене, подставляя себя под взгляды любопытных.
Но тут мы обнаружили проход и, набравшись духу, пересекли площадь. Никто из битников на нас не кинулся. Они не кусались и не рычали. Трое, среди которых, по некоторым слабым признакам, была одна девушка, расстелив газету, закусывали: бутылка молока, галеты и сыр. Мы прислонились к ограде, привыкая и давая им тоже свыкнуться с нашим присутствием. Мы курили, рассеянно поглядывая по сторонам. Было невежливо уставиться вплотную на этих ребят. Хотя, судя по всему, они привыкли к тому, что на них смотрят.
Проходили минуты, и чем дальше я наблюдал за ними, тем непонятней для меня становилось их поведение. Вначале казалось, что они чего-то ждут. Но никто из них ни разу не посмотрел на часы, не проявил нетерпения. Они не отдыхали, не трепались, не задевали прохожих, не глазели по сторонам. Они вообще ничего не делали. Двигались они замедленно и бесцельно; подошло некое бесполое существо в грязном халате, его встретили улыбками, похлопали по плечу, никаких возгласов, расспросов. Появились двое завитых мальчиков с накрашенными губами, в туго обтянутых штанах. С этими по крайней мере было все ясно."