Когда мне было шесть лет, я думал, что моя бабушка Ядвига родилась с половником в руке. Металлическим, с длинной деревянной ручкой, отполированной до блеска годами использования. Этот половник был продолжением её руки — им она и суп разливала, и котлеты переворачивала, и по моей макушке могла постучать, если я лез пробовать что-то раньше времени.
— Антон! Пальцы убери, сколько раз говорить! Не готово ещё!
Я — Антон, мне тридцать два, и я вырос с польской бабушкой, для которой еда была не просто топливом, а чем-то вроде религии. Со своими догматами, ритуалами и ежедневными службами у плиты.
Борщ на завтрак и мои детские страдания
— Антоша, вставай, борщик стынет!
Эти слова поднимали меня с постели каждое воскресенье. Сонный, я плёлся на кухню, где дымилась тарелка тёмно-красного борща с жирным белым островком сметаны. В семь утра. В выходной.
— Бабуль, может, лучше бутерброд? — однажды спросил я и тут же съёжился под её взглядом.
— Бутербррр-од? — Р в её исполнении звучало как артиллерийский огонь. — То не еда! То... пшепрашам... фигня! — она иногда вставляла польские слова в речь, особенно когда нервничала. — Борщ даёт силу! Вон, смотри на себя — худой как щепка. В кого такой? Точно не в Ковальских!
Лет до двенадцати я был убеждён, что все поляки едят борщ на завтрак. Потом узнал, что это причуда конкретно моей бабушки, выросшей в глухой деревне под Люблином, где семья питалась тем, что было в погребе. А в погребе зимой что? Правильно, квашеная капуста да свёкла.
Мои одноклассники крутили пальцем у виска.
— Борщ? В воскресенье? В семь утра? — переспрашивал Витька из соседнего подъезда. — У тебя что, бабушка садистка?
— Это... культурные особенности, — неуверенно защищался я, мечтая о сухих завтраках из рекламы.
Журек, бигос и другие польские пытки
Борщ был лишь началом. В арсенале бабы Яди (так я её звал про себя, не решаясь произнести вслух) имелись и другие орудия.
Журек — суп на ржаной закваске. Кислый настолько, что первая ложка вызывала спазм челюстей. Густой настолько, что его можно было намазывать на хлеб. С плавающими в нём кусками белой колбасы, которые наводили на мысли о пальцах утопленников.
— Жур-р-рек! — закатывала глаза от удовольствия бабушка, втягивая ароматный пар. — Это ещё что... Вот прабабушка Гелена делала такой, что ложка стояла. А ты морщишься! Эх, слабак...
Я не слабак, просто мой организм отчаянно сопротивлялся всему, что отдавало кислинкой квашеной капусты — а в польской кухне это примерно 80% блюд.
А её бигос! Бабушка готовила его три дня, и это не преувеличение. Каждый вечер она доставала здоровенную кастрюлю, добавляла что-то новое, томила, остужала, снова убирала.
— Бигос — он как хорошее вино, — приговаривала она, шинкуя копчёности для новой закладки. — Чем дольше стоит, тем лучше. В Польше его даже закапывали в снег на ночь, чтобы потом... О! А это идея!
И я со смесью ужаса и восхищения наблюдал, как она выставляет кастрюлю на балкон в тридцатиградусный мороз. На третий день квартира так пропитывалась запахами, что соседский кот царапался к нам в дверь, а отец, возвращаясь с работы, ещё из лифта кричал:
— Ядзя! Давай уже свой бигос, а то у меня голова кружится от запаха!
Она только отмахивалась:
— Мужчины... Ничего не понимают в настоящей еде.
Культурный шок: в Польше не едят борщ на завтрак?!
Когда мне было двенадцать, мы поехали в Польшу к бабушкиной сестре, тёте Зофии. Я ожидал увидеть страну поголовно преданную культу борща и бигоса.
Первое утро в Варшаве. Сонно бреду на кухню, готовясь к неизбежной тарелке борща. А тётя Зофия ставит передо мной... мюсли с йогуртом и нарезанный банан.
Бабушка, вошедшая следом за мной, застыла в дверях, словно увидела НЛО.
— Зося, — тихо, с нажимом на каждый слог. — Цо то ест?
— Śniadanie, — пожала плечами тётя. — Хлопьки с млеком. Все так едят.
— Это не еда, — отрезала бабушка. — Это... корм для птичек! Антоша, не ешь эту дрянь. Сейчас бабушка приготовит тебе нормальный завтрак.
Тётя только глаза закатила:
— Ядзя, ты как из музея сбежала. Никто уже давно так не питается каждый день.
Бабушка оскорблённо поджала губы и через час захватила кухню. К обеду она сварила борщ такой концентрации, что ложка, казалось, могла раствориться.
— Вот, — она с вызовом поставила тарелку перед сестрой. — Настоящий польский barszcz. Чтобы ты не забывала, кто ты такая.
Тётя ела с таким лицом, будто разминировала бомбу. Потом отвела меня в сторонку:
— Твоя бабушка застряла в пятидесятых, — шепнула она. — У неё в голове Польша, которой уже нет. Но, — тут она улыбнулась, — иногда я скучаю по такой еде. Только не говори ей.
Гастрономическая дипломатия и мои друзья
Класс к девятому я смирился с кулинарными причудами бабушки и даже начал приглашать друзей на обеды. Хотя "начал приглашать" — это громко сказано. Скорее, бабушка выхватывала их прямо с улицы.
— Ты! — тыкала она пальцем в очередного моего приятеля. — Почему такой худой? Дома не кормят? Зайди, поешь нормально!
Сначала я умирал от стыда, но потом заметил странное: друзья стали напрашиваться сами.
— Слушай, у тебя бабушка сегодня дома? — как бы невзначай интересовался Димка, с которым мы возвращались из школы. — А то я чёт проголодался...
— Пани Ядвига! — он подлизывался, называя её на польский манер. — А что это у вас так вкусно пахнет?
— Бигос, Димочка, — таяла бабушка. — Садись, накладываю. И Антошке тоже, а то одна кожа да кости.
Димка уплетал за обе щеки, нахваливал, просил добавки. И я постепенно стал замечать, что перестаю стесняться наших странных обедов. Наоборот, начал испытывать что-то вроде гордости — у всех обычные бабушки с котлетами, а у меня — польская, с бигосом и журеком.
Настоящая проверка наступила, когда к нам в класс перевелась Света из Киева. Я набрался храбрости и пригласил её на обед. Бабушка, конечно, сварила борщ.
Света попробовала ложку, прожевала и выдала:
— Вкусно! Но это не борщ.
Бабушка замерла с половником в руке. Я мысленно попрощался со Светой.
— Не борщ? — опасно тихо переспросила бабушка.
— Это barszcz, — дипломатично ответила Света. — По-польски. Он другой. В украинском борще обязательно должны быть фасоль и картошка. И заправка из сала с чесноком. Но ваш тоже очень вкусный!
Я ждал, что сейчас начнётся скандал, но бабушка неожиданно расхохоталась:
— Экспертка нашлась! Ну, и как готовить правильный украинский борщ?
С того дня они со Светой стали гастрономическими подельниками. Бабушка учила её делать журек, а Света показывала, как правильно затирать сало с чесноком для украинского борща.
Вкус, который не выветривается
Бабушки не стало пять лет назад. На похороны пришло столько народу, что кладбищенские работники решили, хоронят какую-то знаменитость. А это были просто все те, кого она кормила — мои друзья детства, соседи, родственники, даже продавщица из овощного.
Димка (теперь уже Дмитрий Алексеевич, с бородой и пивным животом) притащил на поминки кастрюлю борща.
— Это не то, конечно, — виновато сказал он. — Но я старался. По её рецепту.
Я попробовал и чуть не расплакался. Димкин борщ был совершенно не похож на бабушкин — слишком водянистый, пересоленный, свёкла недоварена. Но в тот момент он показался мне самым вкусным на свете.
Мы сидели, ели этот неправильный борщ и вспоминали, как бабушка заставляла нас есть, когда мы уже еле дышали от сытости
— А помните, как она говорила: «Ещё ложечку, за маму, за папу, за дедушку Пилсудского»? — рассмеялась Света, к тому времени ставшая моей женой.
— А кто такой этот Пилсудский? — спросил кто-то из младших.
— Ну, это такой польский исторический деятель. Я даже на истфаке специально про него курсовую писал, чтобы понять, за кого меня бабушка заставляла доедать суп.
Димка поднял рюмку:
— За пани Ядвигу, которая кормила нас всех как на убой и уверяла, что без борща на завтрак человек не человек!
Наследие борща
Сейчас я часто готовлю сам. Мое меню эклектично: могу на завтрак съесть миску рамена, на обед — пасту, на ужин — тако. Но каждое воскресенье, как заведённый, я встаю и варю борщ.
Не потому, что хочу его есть (хотя иногда и хочу), а потому что это как связь с бабушкой, с детством, с тем, из чего я сделан. Света шутит, что у меня кулинарный обсессивно-компульсивный синдром, и грозится однажды спрятать от меня свёклу.
Недавно к нам заехал мой коллега из Японии, Такеши. Я, особо не задумываясь, поставил перед ним тарелку борща.
— Что это? — осторожно спросил он, разглядывая рубиновую жидкость с белым островком сметаны.
— Это борщ. Точнее, barszcz по-польски в интерпретации русского парня, женатого на украинке, — объяснил я. — Попробуй, не бойся.
Он попробовал, задумался, а потом расплылся в улыбке:
— Вкусно! Немного кисло, но... знаешь, чем-то напоминает мисо-суп, который варила моя бабушка.
И тут я понял: неважно, борщ это, рамен или мисо — у всех нас есть свой «бабушкин суп», вкус которого преследует нас всю жизнь. Иногда раздражая (особенно в детстве), иногда утешая (когда становишься старше).
Когда у нас со Светой родится ребёнок, он наверняка будет закатывать глаза и ныть: «Пап, ну почему опять борщ на завтрак? У всех нормальных детей хлопья с молоком!»
А я буду стоять над ним с половником — точь-в-точь как баба Ядя — и приговаривать: «Ещё ложечку. За маму, за папу и за дедушку Пилсудского».
И он будет страдать. И пройдёт лет двадцать, прежде чем он поймёт, что самые странные привычки детства становятся самыми драгоценными воспоминаниями взрослой жизни.
А борщ на завтрак — это наше фамильное проклятие и благословение одновременно. Я к нему привык. Хотя хлопья с молоком, признаюсь, тоже люблю.
Сейчас я думаю, что бабушки -- это кто-то вроде ангелов, приставленных к нам в детстве.
Я тоже вспоминаю, что готовила бабушка, и с грустью понимаю, что этот вкус уже не вернешь -- никогда не вернешь.
А что готовила вам ваша бабушка?
Ставьте лайк, комментируйте, подписывайтесь на канал -- здесь будет много интересного!