Голова гудит не только от шампанского и бешеной пляски «цыганочки» с дядей Колей из второго подъезда. Гудит от счастья. Громкого, оглушительного, как тот самый крик «Горько!», что сотрясал стены сельского клуба сегодня. Наша свадьба. Наша! А ведь год назад... год назад я готова была похоронить все эти чувства, начавшиеся на ледяном перроне. Год молчания. Год семи писем, так и не долетевших до адресата. Как же мы взорвались сегодня, отплясывая на обломках этой глупой, ненужной стены!
Все началось с дурацкой ссоры. Мелочь! Я – ревнивая дура – увидела, как он в институтском буфете что-то оживленно обсуждает с той самой стройной аспиранткой из его семинара. Улыбался. Я – надулась. Он – не понял сразу, зачем объяснять очевидное? Потом – его срочный выезд на две недели в глухую деревню к больной тетке, без нормальной связи. Я – обиделась еще больше: «Не мог предупредить? Не нашел способ?» Он – усталый, измотанный – нагрубил в ответ. И… тишина. Неделя. Две. Месяц. Глухая, ледяная стена выросла между нами. Не ссора даже, а какое-то мучительное недоразумение, которое обрастало колючками обид с обеих сторон.
И вот тогда родились Письма. Моя отчаянная попытка пробить эту стену. Я писала их в моменты слабости, злости, тоски, дикой нежности:
1. Первое – Гневное. Нацарапанное карандашом на обрывке конспекта. Полное упреков: «Ты эгоист! Ты не ценишь! Я не нужна!» Писала, рыдая. Не отправила. Стыд.
2. Второе – Тоскливое. На красивом листе с логотипом института. О том, как скучаю по его смеху, по разговорам до хрипоты, по его теплой руке на моей спине. О том, как пусто без него. Не отправила. Гордость. «Пусть первый пишет!»
3. Третье – Практичное. Сухое, как отчет. «Надо встретиться. Обсудить. Решить, как быть дальше». Деловито, без души. Порвала. Не то.
4. Четвертое – Безумное. В три часа ночи. «Приезжай сейчас! Немедленно! Забудем все!» Пафосно, истерично. Спрятала под матрас. Утром стало стыдно.
5. Пятое – Лирическое. С цитатами из Бродского, которого мы так любили. О мимолетности и вечности. О глупости потерянного времени. Красиво. Неискренне. Скомкала.
6. Шестое – Короткое. Одно предложение: «Прости». Написала и убрала в книгу. Слишком просто? Слишком поздно?
7. Седьмое – Последнее. На обороте того самого клочка с его номером с перрона. Всего три слова: «Я люблю тебя». Самое честное. Самое страшное. И… тоже не полетело. Лежало в кошельке, как талисман и укор.
Год! Целый год мы топтались по эту сторону стены, думая, что она – крепость, а не карточный домик. Встречались на общих мероприятиях – вежливо, холодно. Случайно сталкивались в городе – отводили глаза. Я видела его усталость, он – мою потерянность. И молчали. Молчали, как преступники, закопавшие клад и боящиеся признаться.
А потом... потом была институтская вечеринка по случаю защиты чьей-то диссертации. Шумно, душно. Он стоял у окна, смотрел в темноту. Я – в другом углу, притворялась, что смеюсь над чьим-то анекдотом. И вдруг – он посмотрел на меня. Не мельком. Посмотрел. Так, как тогда на перроне. Прямо, пристально, будто продираясь сквозь туман нашего года молчания. И в его глазах я прочла не холод, не обиду, а… такую знакомую, такую выстраданную нежность и боль. Все мои письма, вся тоска, весь накопленный за год сжатый воздух отчаяния и любви – все это рвануло внутри меня, как шаровая молния.
Я не помню, как пересекла зал. Помню только, что подошла к нему, посмотрела в эти знакомые до боли карие глаза и сказала очень тихо, но так, что, кажется, услышали все:
– Год молчания. Семь писем в стол. Я больше не могу. Я люблю тебя, Андрей. Это дурацко, больно, поздно? Я не знаю. Но это – правда.
Он не сказал ни слова. Просто обнял меня. Так крепко, как будто боялся, что я опять исчезну на год. А потом засмеялся – горько, счастливо, с облегчением:
– Всего семь? А у меня – восемь. И тоже неотправленных. И последнее – с теми же тремя словами.
Взрыв. Не гнева. Счастья. Оглушительного, безумного, вырвавшегося на свободу после года заточения. Мы говорили, перебивая друг друга, смеялись сквозь слезы, не обращая внимания на окружение. А через месяц... через месяц была эта самая громкая свадьба.
Сегодня, глядя на его смеющееся лицо, когда мы отплясывали под разухабистую «Барыню», а тетя Капа орала: «Горько-о-о!» так, что стекла дребезжали, я думала о тех семи пылящихся листках. Они – не памятник глупости. Они – фундамент. Потому что именно эта боль, это молчание, этот страх потерять друг друга навсегда показали нам цену того, что у нас есть. Наша свадьба была не началом. Она была взрывом радости после долгой, мучительной заминки. Как тот самый гитарный перепев в четыре утра – нестройный, громкий, немыслимо счастливый. И я знаю: мы больше не будем хранить письма в столе. Мы будем выкрикивать свои чувства так же громко, как сегодня кричали «Горько!», чтобы их услышали не только мы, но и весь мир, и особенно – тот самый старый перрон, где когда-то началось наше «вовремя».