В нашем дворе вечерами пахнет яблоками и влагой — всё смешалось от осенних дождей. Кто бывал у нас во дворе, тот знает: сентябрь редко бывает ласковым. День короткий, листья уже ржавые, а по асфальту под ногами — лужи, в которых отражается чужое некогда, не наше, неважное.
Я стояла у окна, закутавшись в старый вязаный шарф (подарок Ольги, — сестра, всегда она любила яркие вещи, как будто оттого жизнь становилась веселее), и думала, как быстро стемнело. Сергей ворчал на кухне:
— Если она не позвонит до вечера, я сам позвоню… кому там — бывшему мужу?..
— Не звони, подожди ещё немного, — отзываюсь рассеянно.
Вру — ждать нельзя. Уже почти сутки, как мы с Сергеем из гостей превратились в няньку и ночного сторожа: сестра Ольга «на пару дней» привезла своего Максика. Пять лет. Вечер, сумки, усталость на лице.
— Мне нужно срочно отъехать, вы ведь мои спасители, Света, Серёжа, — хлопает дверью и исчезает запах её духов. Максим немного поплакал, но спать улёгся быстро, устал, видно.
Утром пришлось признаться себе: я привыкла к одиночеству и тихим выходным. Теперь же — каша, вчерашний плед с Машей и Медведем, «мама, где мама». Испуганный голосок. Я и сама не знала, что ему отвечать.
Вечно у сестры все сходит с рук — детство было одинаково трудным, но она умела вывернуться, а мне всё попадало. Но чтобы так — исчезнуть? Телефон с утра недоступен, Серёжа ворчит всё чаще.
— Ну и что теперь? Детский сад вести?..
— Конечно, вести! Мы же — тётя и дядя.
Только бы всё обошлось. И всё-таки заползала в душу тоненькая струйка страха: а если это надолго?..
Прошла неделя.
В доме поселился какой-то чужой ветер: каждое утро начиналось с того, что Максим сгорбившись стоял у окна и смотрел, как дворники метут листья. Иногда казалось — он ждёт, что мама вот-вот вернётся, прямо с этого двора, из-за белого бетонного забора. Но нет. Телефон по-прежнему молчит, у Ольги исчез даже последний статус в мессенджерах.
Я думала — может, в больнице? Может, снова вляпалась в какие-то неприятности? Ведь характер у сестры с юности ветреный; всё ей не сидится. Только, знаете, когда к нам на кухню вечером входит пятилетний мальчик с красными от слёз глазами и тихо спрашивает:
— Тётя Света, а ты не знаешь, где моя мама?..
— Не знаю, Максимка, но она обязательно скоро приедет. Обещаю.
Обманывать особо не умею. На кухонном столе две чашки — теперь три, ложки пересчитаны, привычный порядок сбит. Сергей всё чаще раздражается; стал молчаливый, даже телевизор у нас теперь будто тише.
— Нельзя так, Свет, — говорит вдруг вечером. — Может, пора в полицию обращаться? Это ненормально, что Оля ни слова… Или её мужу звонить?
Я пробовала звонить, искала по всем контактам. Муж отмахнулся, сказал: «Оля в своём репертуаре, ну и пусть». Полиция развела руками: официально не пропавшая, взрослый человек, скажите, вы уверены, что с ней что-то случилось?
Максим корчился от тоски. Спал плохо, несколько ночей звал маму во сне. Два раза я просыпалась: вижу — стоит у двери и в коридор смотрит, как будто ожидает, что сейчас зазвонит звонок.
Какое-то время я утешала себя: ну подождём, два дня, три... Но неделя превратилась в две, потом — в месяц. В нашем доме не было покоя. Каждый день начинался одинаково:
— Тётя Света, мама приедет?
— Приедет, обязательно приедет, малыш.
Ложь делается мерзкой, когда повторяешь её себе вновь и вновь.
Сергей всё понял быстро. «Почему я должен терпеть? — твердил. — Мы не молодые уже, зачем брать чужие проблемы?»
Я молчала. В голове вертелась одна фраза: «Жалко мальчика, а вдруг она не вернётся?» Было страшно, честно. Я не представляла себя матерью — не умею, не доросла, думала, придумаю, вдруг кто-то придёт и скажет: «Достаточно».
Но однажды днем — как вспышка! — Сергей бросил фразу:
— Лучше б мы сдали его в детдом, пусть там разберутся.
И сразу же замолк, как будто испугался собственных слов.
Я — сквозь зубы:
— Ты что говоришь?! Это же родная кровь моей сестры!
— А я? Я тебе не родная кровь? Ты меня спросила — что делать дальше?!
Слова жгли ярче, чем сигарета, обеим концами.
Я смотрела на Максима — малюсенькие ладошки, разрисованные ручкой, висла шапка на затылке. В глазах постоянный вопрос. Ужас остаться никому не нужным ребёнком, который почему-то попал не домой, а в чужие стены, где пахнет капустой, хлоркой и пыльными книгами.
Вечерами мы с ним рисовали, лепили из пластилина. Иногда он меня называл «мамой» и тут же смешно краснел:
— Ой... я забыл...
Ссоры с Сергеем перемежались затишьем, потом — снова молчание, как перед грозой.
Я каждый день ловила себя на мысли: а что, если он прав? А может, я всё рушу зря, жертвуя своими тихими вечерами? Только ведь его оставишь — и потом во сне навсегда увидишь маленькую спину у подоконника, чужое детское дыхание на своей совести...
Однажды утром, когда за окном снова моросил дождь, Максим вдруг принёс мне листок бумаги. Там были нарисованы три фигурки: он, я и Серёжа... И подписано детским почерком: «Моя семья».
У меня дрогнуло сердце, и вдруг стало очень страшно: а если всё это всерьёз? Если он остаётся с нами — надолго, может, навсегда?
Пауза затянулась.
Наверное, я никогда не умела принимать решения быстро. Всё вынашивала в себе, прокручивала варианты, как будто есть где-то идеальный выход — без боли, без потерь. Но время шло, ответы не приходили. Максим становился тише: перестал говорить лишнее, подолгу смотрел в окно и что-то шептал своим невидимым друзьям.
В доме будто всё задерживало дыхание — Сергей даже работу стал задерживать до позднего вечера, чтобы поменьше видеть нас с Максимом вместе. Я чувствовала его раздражение: это был страх перед переменами, страх, что наша и без того хрупкая жизнь сломается навсегда.
Однажды я схватила телефон, села против Сергея — решительно.
— Я больше ждать не могу. Оля может объявиться завтра, а может — никогда. Мы столько прятались от ответа, как будто кто-то другой решит за нас.
— Ты хочешь, чтобы я... что?
— Сергей, — мне отчаянно хотелось плакать, — посмотри на него. Он нам доверился за этот месяц больше, чем Ольге за всю её жизнь.
— Но... Свет, мы не справимся!
— Я справлюсь. Если не можешь — я сама.
В этот момент из кухни вышел Максим. В руках у него была маленькая самодельная открытка из плотного картона, с наклеенными прищуренными кошками под зонтиком, вырезанными из обёрточной бумаги.
— Это я для мамы нарисовал… если она придёт, — прошептал Максим.
Сергей, нахмурившись, взял открытку. Молча. Потом осторожно потрогал рукой светлую макушку мальчика.
— Ты... Ты правда хочешь, чтобы мы были твоей семьёй, Макс?
— А можно? — глаза у ребёнка стали огромными, как у филина на картинках.
И вот тут в Сергея что-то сломалось. Всё, что он держал во рту, выдыхая сквозь зубы, всё своё недовольство, усталость, страх — растаяло от этого взгляда, простого, без остатка, до слёз честного.
— Можно. Можно, — кивнул Сергей, почти шёпотом.
— Тогда... — Максим подошёл и крепко обнял его за талию, осторожно, как зверёк, который боится быть прогнанным.
Сергей медленно опустился перед ним на корточки. Глаза его вдруг стали влажными.
— Всё, Свет. Я понял. Мы справимся… вместе.
В этот вечер мы впервые за месяц устроили ужин «как раньше» — макароны по-флотски, салат из свежих помидоров, куча смешных историй и даже свечка на столе — вместо торта для Максима. Было тесновато, зато очень по-настоящему.
Мы с Сергеем написали заявление об оформлении временной опеки, прекратили споры и судорожные поиски Оли. Я, кажется, впервые за долгие годы почувствовала, как отступает какая-то старая, липкая тревога. Будто дом наполнился настоящим смыслом.
До утра я смотрела на спящего Максима и, признаюсь, впервые подумала: а каково это — когда всё, что ты боялся потерять, вдруг оборачивается самой настоящей жизнью?..
В тот вечер, когда мы праздновали день рождения Максима, он впервые позвал меня не "тётя", а… "мама". Сначала тихо, неуверенно — просто вырвалось, когда подносил к столу кружку с чаем:
— Мама, а сколько свечек нужно поставить, если мне шесть?
У меня защемило в груди так, что я еле выдавила:
— Шесть. Подуй сам, дорогой…
Сергей замер, сделав вид, что занят салфетками. Но я по его взгляду поняла: и ему больно, и радостно, и страшно так же, как мне. Мы ткнулись друг в друга глазами — что-то новое уже происходило между нами. Почти родство.
Максим светился. Потом, когда еле уцелевшая свечка дрожала остывающим огоньком, он вдруг обнял меня горячо, по-настоящему, уткнулся носом в плечо и шепнул на ухо:
— Спасибо, мам…
Я расплакалась, а он, не понимая, гладил меня по спине:
— Ты чего, мама? Я же не ушиб...
Не объяснить, каково это — быть названной матерью впервые. Особенно когда считала, что такой радости тебе в жизни не подарят. Кто бы мог знать — сестра, случайность, страшное молчание, усталость, недосказанность… а потом девочка из прошлого стала мамой здесь, в квартире с облупленным подоконником и вкусом вчерашнего супа на губах.
Прошло полгода.
Ольга объявилась внезапно, утром. Я стояла на кухне, резала хлеб. За дверь как будто постучали чужие, но знакомым громким голосом:
— Света! Максик! Я вернулась!
Стояла, как будто и не было ничего: та же помада, тот же запах духов. И что? Вернулась — и что теперь?.. В стоячей тишине услышала, как Максим прячет лицо у меня в спине, чувствую: напрягся весь, дрожит.
Сергей взял меня за плечи.
— Мы готовы бороться, — тихо сказал он. — Если надо, мы не отдадим его без боя.
Я не поверила бы себе, если бы кто сказал мне это год назад. Теперь — поверила.
В тот день я впервые не чувствовала страха. Только спокойствие. Потому что поняла: семья, она не всегда по крови. Иногда — по выбору. По тому, сколько боли и радости ты готов разделить. И сколько света можешь дать другому просто потому, что он рядом.
Вот так однажды в нашем доме пришла новая зима. Но на этот раз — с детским смехом, шумом, хлопаньем дверей, и… с тёплой уверенностью: если однажды ждёшь свою весну — она обязательно придёт.
Понравился рассказ? Поддержите канал, поставьте лайк👍, оставьте комментарий и подпишитесь, от этого зависит его развитие!
Лучшие рассказы недели: