«...Она знает, да кроме нее – никто.
Вот кумушки у проруби собрались, как раньше. И мороз им не страшен, когда чужие новости столь горячи, углями языки жгут.
-Что же, все здесь Февроша-то?
-Здесь - где ж ей быть?
-А говорят, обещалась - уеду, мол, с князем, женою ему буду! Ха-ха-ха!
-Простые парни ей не пара, вот и одна осталась...
Начало истории - здесь
-Может, кому-то лучше одной, чем абы с кем?
-Может, может... кому-то и вправду лучше... Ха-ха-ха-ха-ха!
Смеялись дети, играя в снежки вокруг кумушек – матерей, сестер да бабок. Смеялись парни и старики, в разговорах то чудо вспоминая. А еще посмеялись, когда в скорости после того привезли на двор к Истиславу сундуки резные, тяжелые. В богатых княжеских санях чего только не было! Все было – кроме, разве, самого чудесно исцеленного князя Петра. Только слуги его деловито, скоро внесли к Истяставу в дом многие вещи.
-Что, что это там?! – выспрашивали пытливые.
-Дары деве Февронии от князя Петра, - важно отвечали слуги.
Оставили, поклонились низко и – уехали на санях с бубенцами. А в избе бревенчатой как в Светланиных былинах остались радугой летней сиять иностранные драгоценные ткани – поволоки пурпурные, багряные, лазоревые да зеленые, с золотыми и серебряными нитями. А еще - шубы, шапки из бархата, затканные крупным золотым узором, на шелковой основе. Шкурки выделанные – соболя, куницы, бобра, лисицы, выдры, зайца, белки. И золота – много.
Вечер холодный, неприветливый за стенами. И метель, и мороз – все в одном хороводе дружатся, злой белый праздник справляют. А в доме у Истислава-бортника тепло, словно жаром солнечным согрело стены золотым блеском, сиянием камней драгоценных.
Марьюшка, Феврошина подруга посреди избы не накрутится, на себя не насмотрится! Не налюбуется на руки свои в браслетах звонких, на ткань, что по груди струится. Вот килты золотые - как у самой великой княгини византийской! И пуговицы тяжелые, и кольца – все из золота. Да камни - зеленые и синие. От восторга, глядя на них, сердце девичье замирает и радуется. Вот мех соболий, легкий, теплый как сон ночью безлунной. Поднесла к лицу, вдохнула аромат диковинный, особый, от него нега по всему телу, как от дыхания милого...
- Бери себе, подруженька! – весело говорит Февроша, ясно – шутит, - Приданое такое каждой невесте в радость, родителям в гордость. Пригодится тебе будущей осенью...
Лукаво улыбнулась, а Марьюшка зарделась счастливо, закрыла лицо тонкой лазоревой паволокой. Но тут же скинула с плеч драгоценный плащ и браслеты с запястий поснимала, стала закрывать сундуки, пряча ароматные ткани и меха.
-Что ты, Февроша! Как же?!! Это – твое!
-Мне этого не надо, Марьюшка. Возьми на память. Я скоро уеду...
...Декабрь студеный, январь снежный, февраль морозный, а вот теперь – март ледяные, колкие ветра завьюжил. Нет, не кончится зима никогда. Так, может и лучше это? Пусть все засыплет колючим снегом, ледяными иглами исколет душу и тело, ветрами выдует думы. И лучше будет. Покой, да ночь вечная, бессрочная. А там и смерть на за горами...
Отец встает с полатей, лицо строгое, а в глазах – беспокойство. Подходит к ней, смотрит ласково, как давно не смотрел. Но голос – властный, повелительный.
-Что, невеста – все ли приданое подружкам раздала или осталось что?
-К чему это, батюшка?
-А к тому. К тому, дочь, что через три дня жених приедет за тобой. Все как заведено по старым правилам, не нами писаным, не нами нарушаемым. Так что собирай-ка вместе с матерью в дальнюю дорогу подарки княжеские – пригодятся.
Ночь тихая, мирная накрыла мир божий черным овчинным одеялом. Месяц над снежными снопами – сугробами, серпом повис. В селе смирно, даже собаки не брешут. А в доме у Февроши тяжко дышится. И не от дыму, не от копоти - от дум страшных. Завтра. Завтра уже ее увозят в другую деревню. Уж вещи в сундуки уложены материнской рукой, там и княжеские подарки. Да у нее самой приданое не бедное, Февроша – мастерица. Одежда есть простая, а есть красивая, даже жемчугом вышитые по низу накидки, как у... княгинь. Сундуки тяжелые заперты, в углу у двери стоят. Только к чему все это? Неужто, так жизнь пойдет, и не сбудутся бабушкины слова – чтобы на золотом облаке с любимым человеком к Нему подняться вместе?
Она мечется в страшном сне, по подушке коса разметалась. И сама как измятый цветок соком холодным, липким покрылась. И молится, и плачет, и шепчет - все напрасно! Что делать? Или - убегать? Куда?!
Встала с полатей, прокралась босыми ступнями по половицам - ни одна не скрипнула, помогает ей добрый домовой. Пришла у единственной опоры, у брата Матвея ночью просить защиты. Будить - а тот и сам не спит. Зашептала, дрожа:
-...или убегу...
-Куда?
-В монашки пойду, в инокини... Буду невеста Его.
-Как же внуки? Как – жизнь?
-Хочешь, чтобы я - как она?!
Почти закричала сестра, в последний миг рот кулаком себе закрыла, кожу закусила. Да толку? Ничего не ответил Матвей. Да и что тут скажешь?
...А утром - рано совсем еще, и отец даже не поднялся, дверь вдруг отворяется! И в шубе промерзлой, с бородой заледенелой входит в дом пожилой знатный боярин. И не один - опять здесь слуга князев, тот же, что и тогда, с смоляною головой, с острыми глазами.
- Простите за раннее вставанье, люди добрые. Всю ночь скакали мы без остановок – нужда! Совсем плохой младший, любимый брат нашего правителя, и оба смиренно просят деву Февронию в Муром приехать.
Что за притча такая? Да неужто, он у отца и матери прилюдно просит прощения от княжьего имени? По всему видно – так оно и есть. Чудеса!
-Князь пресветлый Петр в жены берет вашу дочь... Только ехать теперь же надо. Князь не встает, страшимся, что не успеем вовремя. Не гневайтесь, отец с матерью, что без сватов, да без свадьбы дочь вашу забираем - не до того сейчас. Не страшитесь, не в разбойничье логово - в княжеские палаты сейчас же едем.
Она встала, поклонилась гостям ранним. И не удивилась, словно. Она то ведь давно, очень давно их ожидала!
-Прости, девица, обман... И собирайся в дорогу.
-Обман тот я ждала, и вас ждала. А собираться нечего. Все готово.
Что прощать обман, если и прощать уже нечего – давно простила, еще тогда. Потому что ему, синеглазому, светлокудрому, она то понимает, как день ясен, без нее – пропадать. Долго ли, коротко ли, а только теперь он и сам это понимает...
Истомленные бессонною ночью знатные бояре чуть не бегом подбежали, свиту, золотом, да серебром расшитую накинули ей на крестьянскую рубаху, на нагрудник из грубого полотна. И прямо в лаптях с онучами в сани княжеские под руки повели. Торопятся сильно, не до церемоний.
Остановилась в дверях родительских юная Феврония. Поклонилась отцу. Матери руку, пахнущую молоком, крепко поцеловала, брату Матвею в плечо жесткое губами клюнула - оставила часть души в доме милом навсегда.
-Я не вернусь... Прощайте.
А люди уж из домов, из дворов выходят, одежду теплую по ходу на плечи набрасывают, дети из приоткрытых дверей глаза сонные таращат – редко такое увидишь! Сани с бубенцами медными, у коней гривы шелком блестят, в косы заплетены - лучше чем у местных красных девушек! Снег из-под копыт хлопьями веселыми вылетает. У саней дружина конная, слева и справа – все статные, в кольчужных рубахах под меховыми плащами, в серебрящихся на солнце островерхих шеломах. Чудеса!
В санях же два княжих боярина – молодой и пожилой. А с ними бархатом да шелками укрытая, сидит Февроша. Голову склонила низко – словно в ноги себе глядит.
-Прощай, милая!
Машет ей вслед яркой тканью Марьюшка – радуется за подружку, с непокрытой рыжей косой на мороз выскочила.
-Прощай, Марьюшка! Будь благополучна!
Но... кто это бежит за санями? Федор! В одной холщовой рубахе с веревкой вместо пояса да в портах - как тогда, у заводи, летом. С шалым каким-то, не своим словно лицом, с глазами, бешено блистающими... и кричит что-то - как тогда. Прощание? Или – проклятие?
Вдруг – камень! Влетел в сани – никто и глазом моргнуть не успел, и прямо ей на колени. Утонул в густом мехе - хорошо, хоть укрыто все, а не то плохо бы было. Не нагнись она в тот миг взять из-под ног спрыгнувшего с сиденья пестрого зайца, точнехонько в голову бы попал ей тяжелый камешек, прямо в висок.
Ахнула толпа – вдохнули люди в грудь большой глоток стылого февральского воздуху... и застыли все, в тишине, вовсе не выдыхая.
-Ах, ты, нечисть!!
Возница бородатый зычным криком кричит, поводья натягивает. Лошади испуганно фыркают, копытами стылую землю как врага бьют.
А люди не сразу даже и поняли в чем дело. Так и стояли, переглядываясь, пока Федор не побежал, утопая в сугробах босыми ногами. А за ним двое воинов конных - да со щитами, да с мечами!
-Ах, ворог!!
-Эй, куда!?? Стой!
Один вот догнал и вдруг - плетью ему по спине, словно по сердцу ей стеганули. Как свою слышит она боль его, и камень – тот самый, острый, угловатый, сжимает до боли в ладони, спрятанной на коленях. Федор падает в снег, и головы уже не поднимает.
-Схватить!
-Нет!!
Поднялась, вскрикнув, в санях Февроша. Новгородская шуба распашная, яркой бархатной ткани, с отложным воротом и длинными вшивными рукавами - внакидку на плечах. А сама прямая, голова вверх, глаза сверкают – княгиня!
-Нет! Не надо. Пусть.
Старший из дружинников нехотя коня развернул, неодобрительно нахмурил брови косматые, усмехнулся:
-Как скажешь, княгинюшка.
Тогда уж и остальные за ним. Обернувшись, увидела только, как Доброгнева, подобрав подол, кинулась к так и лежащему в снегу сыну. Этак простыть да обморозиться – враз, а лекаря теперь поищи-ка!
...Пока ехали, она все в небо глядела. Думала обо всем. Сердце все время ныло – плохо, не осталась, не сказала Федору, что прощает его. И потому сама у него мысленно прощенья просила. Когда слезы жаркие примерзли к щекам от встречного ветра, она уж приняла все, что будет дальше.
Мимо – все одно и то же. Заснеженные поля да долгие полосы черноствольных, белошапочных лесов. И вьюга. И серое небо. Страшно. Тревожно. И она шепчет молитву - всю дорогу одну и ту же, лишь бы не слишком поздним был приезд ее, лишь бы успеть, вывести за собой голубоглазого князя из лютого плена Мары-Марены.
Лишь когда на привал встали, коням да людям отдых короткий дать, костры зажечь согреться – тогда разжала руку стиснутую. Заяц со скамьи санной – прыг, она, было, потянулась схватить его... ох, забыла! Забыла, что все это время сжимала в ладони корявый камень. Расправила с болью затекшие пальцы, а на ладони – кровь и... Что же это? Был серый шершавый камень, а сейчас – круглый кусок духовитого ладана! Не чудо ли?!! Взглянула в небо с вопросом. Но уже сама поняла, что это – благословение. И перестала тогда сама сомневаться.
Раз уж Он лютый камень, с проклятием брошенный, пожелал в святой ладан обратить, значит, знак ей. Что все – верно, все - правильно...».
Продолжение этой книги - вот здесь