В этот день в 1964 году ушёл из жизни Самуил Яковлевич Маршак, один из самых популярных писателей для детей по сей день.
Его миновала судьба его сверстников, поэтов группы «Обэриу», которые почти все входили в возглавляемую им редакцию Детгиза. Почему так случилось, до сих пор непонятно. Маршак тем временем становится советским классиком, лауреатом премий и занимает немаловажные посты в писательской иерархии СССР.
Одно из лучших произведений Самуила Яковлевича - сказка и пьеса «Двенадцать месяцев». В ней смешивается традиционная для русской волшебной сказки образность и топика с современными Маршаку страхом, произволом и надеждой на счастливое избавление. Маршак выступает в сказке как детский Кафка, когда рисует образ Принцессы, до того капризной, что ей лень написать слово чуть длиннее того, которым она обязана подписать документы.
«Казнить нельзя помиловать», - это формула произвола. Первый этап самодурства Принцессы - считать слоги в словах «каз-нить» и «по-ми-ло-вать». Второй - небрежно расставить запятые.
Интересно, что когда дело касается уже запятой в заполненном чужой рукой документе - это похоже на прихоть самой судьбы, на некий неподконтрольный никакому более высшему закону рок, чьи полномочия всеобъемлющи. Так власть вела себя в 30-е, когда люди просто пропадали с улиц и исчезали, без каких-либо знаков, которые бы могли остановить этот процесс, подсказать выход из сложившейся ситуации, повернуть дело так, что оно окажется счастливым исключением.
Сама судьба Маршака свидетельствует о том, что всё-таки есть и добрая сила, хранящая немногих. В сказке такой силой оказывается братство двенадцати месяцев, олицетворяющих Время природы с её неумолимыми чередованиями. По просьбе героини которую сживают со свету, отправляют в лес зимой за подснежниками, братья меняют ход вещей, своей силой, своей не прихотью, но состраданием и доброй волей помочь, они создают условия для возникновения тепла и весны для маленькой девочки, - прямо посередине лютой стужи, - и она выполняет сложное задание Принцессы.
Маршак, среди других своих работ над переводами английской классической поэзии, брался и за великую абсурдистскую традицию:
Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по нове,
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове.
О бойся Бармаглота, сын!
Он так свирлеп и дик,
А в глуще рымит исполин —
Злопастный Брандашмыг
Но взял он меч, и взял он щит,
Высоких полон дум...
Это из сказки Льюиса Кэрролла про Алису.
Есть в том и другом случае определённая черта, определённый приём, эффект, - можно по-разному это называть и определять, но... У Принцессы и Алисы Кэрролла есть общий сказочный контекст. Он делает пространство повествования серией абсурдистских ловушек. Не случайно именно Маршак покровительствовал банде Обэриутов на последнем этаже Дома Зингера, где располагалась редакция Детгиза. Хармс и Введенский научили маэстро двигаться в этом зазеркальном пространстве трансформации привычного.
Но такая трансформация создаётся не просто сама по себе, как отвлечённый артефакт. Она призвана описывать искривление самой реальности. Именно поэтому я сравниваю Маршака с Кафкой. Зловещий мир, в котором ты не можешь говорить и делать так, как правильно, так, чтобы от тебя «отстали» и дали свободно дышать, а не отправляли на верную погибель в лес...
Эти хромоты самой реальности описывает абсурд, его тонкий скальпель. И Маршак - плоть от плоти ленинградской традиции, ярким представителем которой был Даниил Хармс, погибший в больнице тюрьмы Кресты в первую блокадную зиму. А его друг Яков Друскин, узнав, что Хармса больше нет, перевёз на санках по скованной льдом Неве, голодный и истощённый, всё, что смог найти и собрать в небольшой чемодан. Так сохранилось наследие группы «Обэриу». Так оказалось возможно чудо, противостоящее или, наоборот, прямо растущее из закона Времени с его милосердием.