1977 год, Вена. Владимир Высоцкий на гастролях в Австрии. После концерта к нему подходит измятый, небритый мужчина, но с чистым русским языком. — Владимир Семёнович, простите, тут письма...
— Какие еще письма?
— Домой, в Союз, к родным. Вы — единственный, кто может их отвезти. Он протягивает пачку писем без марок и точных адресов. Только «Мама, Москва», «Лида, Воронеж», «Батя, Архангельск» и номер телефона в каждом городе. Тридцать писем. Высоцкий взял их все. Тайком от импресарио, вечером в номере, они с другом отпарывают подкладку пиджака и прячут письма. На границе у Высоцкого от напряжения стучит не сердце, а «граната в горле». Таможенник внимательно смотрит на него и вдруг вызывает дежурного офицера. С офицером — еще двое. Неужели сдали? Да, сдали. То, что на таможне — Высоцкий. В очереди за автографами выстраивается половина персонала. И вот он дома. Просит Марину Влади подать лезвие. Поздно ночью, держа в руках пожелтевшую бумажку, он набирает номер. — Алло, это Раиса Константин