Продолжение воспоминаний Михаила Прохоровича Третьякова
Кроме потерь, понесённых московским университетом от пожара и расхищения ученых его сокровищ во время пребывания в Москве неприятельских войск, подверглись той же участи и все подведомственные университету воспитательные заведения, как-то: благородный пансион на Тверской улице, губернская гимназия у Варварских ворот, уездное и частные училища.
Только одна университетская типография, находящаяся против Петровского бульвара, потерпела убытка менее других заведений. Этим она обязана была присутствию некоторых чиновников и рабочих людей, остававшихся, по распоряжению университетского начальства, при своих местах.
Один из этих чиновников, помощник издателя "Московских ведомостей" Ильинский, описал мне происшествия, со дня вступления в Москву французских войск, до типографии касающихся, в следующем виде:
"2-го сентября 1812 года, в четвертом часу пополудни, потянулась мимо типографии от Тверских к Петровским воротам французская конница с обнаженными саблями. А как незадолго до этого времени распущены были по Москве слухи, что "скоро вступят в нее английские вспомогательные войска", то некоторые из чиновников типографии, почитая проходившую мимо их французскую конницу за "союзную английскую", спрашивали офицеров солдат: - Далеко ли неприятель? - ответа не было.
Наконец, один из проезжавших офицеров (возможно поляк), махнув грозно саблей, вскричал по-русски: Мы неприятели.
К вечеру явился в типографию французский жандарм и принял ее под свое охранение. Вскоре прислана была в типографию для напечатания "наполеоновская прокламация к жителям Москвы". Чиновники и рабочие, сохраняя свято верность свою к государю и отечеству, не решились сами исполнить требование французов, а через посланных рабочих людей испрашивали на то "дозволение у начальника типографии Невзорова", квартировавшего тогда близ Покровки.
Невзоров объявил посланным, что "он уже не начальник типографии и ни в какое распоряжение вступаться не может". После такого отказа Невзорова, чиновник и рабочие принуждены были напечатать в типографии "первую неприятельскую прокламацию к жителям Москвы".
Во вторник и среду хотя и беспокоили типографию разные партии мародеров французской армии, но они каждый раз были отгоняемы жандармом, который велел даже "снять с главного типографского дома государственный герб", ибо по этому гербу неприятельские солдаты принимали типографию за кабак.
В четверг жандарм получил другое назначение. С отбытием его из типографии, отряды неприятельских полчищ начали грабить чиновников и рабочих столь жестоко, что они уже не знали, что предпринять им для своего спасения.
В таком ужасном положении один из чиновников присоветовал пробраться всем им на Никольскую улицу и укрыться до времени в известном ему доме.
Предводимые помощником издателя "Ведомостей Ильинским", свободно объяснявшимся на немецком и французском языках, чиновники и большая часть рабочих вышли из типографии и, на пути к Никольской улице, подвергались от французов неоднократным грабежам.
Подходя к Воскресенским воротам, неприятельские пикеты вернули несчастных странников к Кузнецкому мосту и, наконец, другие пикеты, впереди этого моста расположенные, прогнали их на Рождественку в дом медико-хирургической академии.
По прекращении же в Москве пожара и водворении кое-какого порядка, некоторые из чиновников и рабочих, подвергая жизнь свою явной опасности, вышли из опустошенной и разграбленной столицы, а другие, возвратясь в типографию, дождались в ней до радостного дня освобождения Москвы от лютого врага.
Мать моя имела счастье отыскать слепого престарелого отца своего. Булатов и жена его очень много пострадали от французов; но Всевышнему благоугодно было спасти невинных страдальцев от совершенной гибели. Они, посреди всеобщего пожара и грабежа, остались живы, и нашли себе приют в доме священника церкви Гавриила Архангела, близ почтамта.
Этот священник был родной брат второй жены Булатова, оставался в Москве, был бит французами и вскоре умер. Новый священник отказал Булатовым от квартиры, и они, не имея средств проживать в Москве, отправились на время к родному племяннику Булатовой, дьякону в селе Пятницы-Берендеевой, в 60-ти верстах от столицы.
Пробыв там около месяца, Булатову не понравилось ни обхождение с ним хозяина, ни образ жизни его, а потому почел он за лучшее возвратиться в Москву и вступить с женою в Екатерининскую богадельню.
Казалось бы, что несчастия их должны были этим и кончиться, но, кому из нас не известно, что в жизни нашей встречаются иногда такие гибельные обстоятельства, которых никакой ум человеческий предотвратить и уничтожить не может. Так случилось и с Булатовыми.
Они, не зная, найдут ли себе пристанище в богадельне, оставили у дьякона некоторые вещи, по цене весьма мало значащие. За этими-то вещами, Булатова, вопреки совета мужа своего, отправилась в село Пятницы-Берендеевой. Племянник принял тетку чрезвычайно ласково; пенял ей за то, что "муж ее недолго гостил у него и старался удерживать ее у себя, под предлогом неимения в виду надёжного попутчика".
Наконец, объявил ей, что "знакомый ему крестьянин согласился отвезти ее в Москву за условленную цену, обещая проводить ее и сам на некоторое расстояние". В назначенный день, рано поутру, все трое выехали из селения, и, отъехав верст пять, злодей-дьякон вместе с крестьянином напал на старую, беззащитную женщину, родную тетку свою, и варварски умертвил ее, зарыв тело в овраге.
Впоследствии открылось, что такое неслыханное злодейство сделано было дьяконом по подозрению, что родная тетка его, и вместе с тем и крестная мать, имела при себе значительную сумму денег, взятую, будто бы, ею при смерти брата ее, которою убийцы и хотели воспользоваться.
Долго Булатов не имел верного сведения о плачевной участи жены своей; но, наконец, истина открылась; злодеи были схвачены, признались в содеянном преступлении и, когда правосудие уже готово было наказать их за неповинную кровь страдалицы, в то время изверг-дьякон умер в тюрьме от принятого им, будто бы, яда, а о товарище его, крестьянине, мы сведения не имели, равно и о том, куда девались вещи Булатовой.
Хлопотать по этому делу было некому: Булатов, по старости лет своих и слепоте, не мог ехать в зимнее время на место преступления; при том он твердо был уверен, что жена его не имела при себе ни денег, ни ценных вещей. Предав себя в волю Всевышнего Творца, Булатов ожидал с нетерпением прекращения и своей многострадальной жизни.
Это время наступило скоро: Бог услышал молитву земного труженика, и душа его воспарила на небо осенью 1814 года, на 72-м году от рождения. Я много обязан был Булатову; воспоминаю о нем всегда с благодарностью и крайне сожалею, что, в тяжкое время всеобщего бедствия, мне невозможно было принять его на свое попечение. Увы, он умер в богадельном доме.
Явясь к попечителю университета, Павлу Ивановичу Голенищеву-Кутузову, я получил от него замечание "за запоздалое возвращение мое в Москву", в чем легко мне было оправдаться пред его превосходительством.
Надобно знать, что Кутузов открыл уже до меня, с разрешения министра, в уцелевшем от пожара доме своем, у Покровских ворот, "временную комиссию для управления текущими делами московского учебного округа", в которой и я занялся письмоводством, а в некоторых случаях и в канцелярии попечителя.
В это время Кутузов усердно принялся за приведение в возможный порядок университета, благородного пансиона, гимназии и училищ, в Москве находящихся, и всякую почту доносил министру об успехах своих действий.
30-го августа 1814 года знаменитый граф Ростопчин был уволен от должности главнокомандующего в Москве и на его место поступил генерал от кавалерии Александр Петрович Тормасов. Кутузов не пощадил ничего, чтобы польстить и угодить новому градоначальнику.
Однажды, Кутузов устроил в столовой дома своего театр; главными действующими лицами были сын и дочь хозяина, Иван Павлович и Авдотья Павловна, да студенты Корецкий и Александров. Разучили оперу: "Ям или посиделки". В назначенный для представления день Кутузов пригласил к себе генерала Тормасова и других особ.
Представление оперы шло обыкновенным порядком; зрители восхищались прекрасною игрою действовавших лиц, а особливо русскими плясками, исполненными сыном и дочерью хозяина. Но вот что обратило на себя всеобщее внимание зрителей: в одном из действий игранной пьесы входит к станционному смотрителю проезжий офицер для перемены лошадей.
Смотритель, видя из подорожной, что офицер ехал через Москву, спрашивает у него: "Скажите-ка, ваше благородие, что нового в Москве?". На этот вопрос офицер объясняет с восторгом смотрителю: "О, в Москве, слава Богу, все хорошо теперь и благополучно; все жители веселы, довольны и не нахвалятся новым своим градоначальником".
Эти слова были вставлены в пьесу самим Кутузовым и произнесены в присутствии самого нового градоначальника генерала Тормасова. Какова лесть!
В 1815 года, в августе месяце, Кутузов отправился в С.-Петербург с женою, сыном и дочерью. Главная цель поездки Кутузова состояла "в надежде получить царскую милость" за усердную службу свою по должностям "попечителя московского учебного округа" и "сенатора".
В свите Кутузова находились: доктор медицины Сидорацкий и сенатский чиновник Матвеев. Хотя Кутузов и пробыл в С.-Петербурге более полугода, однако же, не получил себе никакой награды и даже не имел удачи в доставлении сыну своему звания "камер-юнкера", а дочери звания "фрейлины".
Равным образом, и ходатайство Кутузова "об ассигновании на возобновление здания университета исчисленных по смете 500 тысяч руб. осталось без всякого действия".
Незадолго до отъезда Кутузова в С.-Петербург, непременный заседатель университетского правления профессор российского практического законоведения Сандунов (Николай Николаевич), доверенная особа Кутузова, опытный в делах, но, вместе с тем, дерзкий на словах, привыкший делать все по своему произволу, "напал" на устарелого уже секретаря нашего, Тимонова и "принудил его оставить службу при университете".
Я, как старший из чиновников правления, вступил в должность секретаря и исправлял ее с 16-го августа 1815 г. по 28-е июля 1816 г. Сандунов, по-видимому, был доволен мною по службе, так что правление, по его ходатайству, увеличило мое жалованье 150-ю рублями, но скрыл от меня одно важное обстоятельство, состоявшее в том, что Кутузов уже давно назначил секретарем правления находившегося с ним в С.-Петербурге сенатского чиновника Матвеева.
Много трудился я в правлении, стараясь угодить Сандунову; много получал от него пылких замечаний по производству дел; но, при всем том, по возвращении Кутузова в Москву и по вступлении Матвеева в означенную должность, я остался ни при чём и уже думал приискивать себе занятие в другом ведомстве; но, к счастью моему, последовала в скором времени в управлении министерством "народного просвещения" перемена: это министерство, в 1816 году, было поручено обер-прокурору синода князю Александру Николаевичу Голицыну, а потом вошло в состав нового министерства "духовных дел и народного просвещения".
Само собой разумеется, что Кутузов всемерно старался угодить новому начальнику и снискать себе доброе его расположение; но, при всем том, сношения князя Голицына с Кутузовым были как-то холодны и недоверчивы.
В ноябре месяце 1816 года, Кутузов послал князю Голицыну пышное донесение о том, что главный корпус университетской типографии был окончен "постройкой вчерне", в самое короткое время, а потому Кутузов и просил князя Голицына "об исходатайствовании университетскому архитектору Соболевскому, за бдительный надзор его за означенным строением, послужившим украшением Москвы", ордена св. Владимира 4-й ст.
Князь Голицын, как будто ожидавший какой-либо "оплошности" в действиях Кутузова по службе, заметил ему, что "каменные работы, в позднюю осень, обширного типографского здания не могут быть прочны" (что и сбылось на самом деле, ибо весною 1817 году обрушились в новом здании своды).
После сделанного князем Голицыным замечания, Кутузов уже не мог удержать за собою должности "попечителя Московского учебного округа". В эту должность был назначен, 1-го января 1817 года, друг нового министра, отставной действительный статский советник князь Андрей Петрович Оболенский.
Отец его, князь Петр Александрович, был женат на княгине Вяземской и имел 6 сыновей и 4-х дочерей. Владея небольшим селом Акулининым, по каширской дороге, в котором считалось до 60 душ крестьян, князь Петр Александрович старался по возможности дать детям своим приличное воспитание.
Таким образом, старший сын его, князь Андрей Петрович, в царствование Екатерины II служил в гвардии в обер-офицерских чинах; потом был взят ко двору ее величеством "камер-юнкером".
Однажды, за обедом в селе Троицком, князь рассказывал, что он, служа в гвардии, терпел большую нужду в деньгах и нередко питался одним только вареным картофелем, и, будучи при дворе государыни камер-юнкером, частенько дежурил в Гатчине у наследника престола великого князя Павла Петровича и не в очередь, потому что другие камер-юнкеры, случайные и богатые, пренебрегали дежурством в Гатчине и сказывались больными.
Император Павел I пожаловал его церемониймейстером ордена св. Анны, с чином действительного статского советника, и с тем же чином и званием в 1799 году Оболенский был уволен от службы.
Что же понудило князя через 17 лет вступить опять на служебную деятельность?
Этот вопрос я "разрешаю" описанием следующих обстоятельств: князь Андрей Петрович вступал в супружество 2 раза. Первая супруга его, урожденная Маслова (Марфа Андреевна), имела за собою более 4-х тысяч душ крестьян, много денег и вещей; но через год после замужества умерла, оставив на попечение отца дочь, княжну Екатерину, и все принадлежащее ей родовое имение.
Вторая супруга князя, была княжна Софья Павловна Гагарина, родственница обер-гофмейстера Родиона Александровича Кошелева, известного масона, находившегося в самых дружеских связях с министром нашим князем Голицыным. По этим ли отношениям или по другому тонкому расчету, князь Андрей Петрович выдал в 1816 году дочь свою, от первого брака, княжну Екатерину за родного племянника Кошелева, Николая Аполлоновича Волкова, служившего тогда адъютантом у московского военного генерал-губернатора Тормасова.
При этом случае, новобрачная, сделала мачехе своей, княгине Софье Павловне, богатый подарок; да и сам князь Андрей Петрович не остался в накладе, ибо он, управляя имением дочери своей, во время ее малолетства, и не дав в этом управлении подробного отчета, умел приобрести "лично для себя тысячи три душ крестьян в разных губерниях". Эти сведения верны; верно и то, что "Кошелев и князь Голицын" убедили Государя (Александр Павлович) назначить князя А. П. Оболенского попечителем московского учебного округа.
Прежний попечитель, Голенищев-Кутузов, уволив заблаговременно от должности письмоводителей своих, прислал к князю Оболенскому дела попечительской канцелярии в совершенном беспорядке, и только с 1813 года.
Итак, первой заботой князя было избрать себе способного правителя дел его канцелярии, не развлечённого никакими другими занятиями.
Таким образом, я, по отличному обо мне отзыву ректора Гейма и профессоров Прокоповича, Антонского и Сандунова, поступил к его сиятельству "старшим письмоводителем" и исправлял эту "хлопотливую" должность во все время начальства князя над Московским учебным округом, т. е. с января 1817 по август 1825 года.
Продолжение следует