В городе, где крыши перешептывались с облаками, а мостовые помнили шаги тысяч, жил юноша по имени Леон. Он был подмастерьем у старого Мастера Зеркал, Анастаса. Леон умел вдохнуть в стекло ясность горного ручья или теплоту закатного неба. Но сердце его было пустым, как рама без стекла, и он мечтал о Той Единственной.
Однажды, неся заказ – огромное зеркало в оправе из лунного серебра – через Площадь Шепчущих Фонарей, Леон споткнулся. Зеркало выскользнуло из рук и… не разбилось. Оно мягко опустилось на мостовую, и в его глубине, вместо отражения ночного неба, возник образ.
Это была Она. Девушка с волосами цвета темного меда и глазами, в которых, казалось, танцевали все звезды, которых не хватало на небе. Улыбка ее была обещанием летнего утра, а взгляд – тихой гаванью. Леон замер, пораженный. Он протянул руку, и пальцы коснулись не холодного стекла, а… тепла. В зеркале девушка улыбнулась ему в ответ.
– Это Зеркало-Мечта, – прошелестел ветер, или показалось Леону. – Оно показывает не то, что есть, а то, что сердце жаждет увидеть.
Леон, забыв о заказе, принес зеркало в свою каморку под крышей. Он назвал девушку в зеркале Стеллой. Каждый вечер он садился перед ним, и Стелла оживала. Она слушала его рассказы о сложных заказах, о строгости Анастаса, о его мечтах стать великим Зеркальщиком. Она кивала, ее глаза лучились пониманием и восхищением. Иногда она рассказывала ему сказки о далеких морях, пела песни, которых Леон никогда не слышал. Ее мир в зеркале был совершенен: вечный золотой час, цветы, не знающие увядания, и музыка, рождавшаяся из тишины.
Леон влюбился. Влюбился страстно, всем пылом первого, нетронутого чувства. Он видел в Стелле все, о чем мечтал: бесконечную доброту, абсолютное понимание, восхищение, разделение всех его мыслей и устремлений. Она была его идеалом, отлитым в стекле и свете. Он начал пренебрегать работой. Заказы Анастаса казались ему скучными, тусклыми по сравнению с сиянием Стеллы. Он тратил последние гроши на ленты для оправы зеркала, на крошечные безделушки, которые Стелла в зеркале с восторгом принимала.
Старый Анастас качал головой, видя, как блекнет талант ученика:
– Леон, дитя мое, стекло отражает, но не дышит. Остерегайся ловушек блеска.
Но Леон не слушал. Его мир сузился до рамки Зеркала-Мечты. Он разговаривал со Стеллой, мечтал о ней, жил для нее. Он был счастлив. Вернее, ему казалось, что он счастлив. Это было счастье без трещин, без сомнений, без тяжести реальности – иллюзия, чистая и хрустальная.
Однажды, возвращаясь с пустыми руками (его вновь прогнали с рынка за невыполненный заказ), Леон увидел на мостовой девушку. Она роняла корзину с яблоками. Яблоки покатились по брусчатке. Волосы цвета темного меда, знакомый овал лица… Сердце Леона екнуло. Стелла! Но это была не Стелла из зеркала.
Настоящая девушка (ее звали Элис) была озабочена, взволнована рассыпавшимися яблоками. На лбу ее выступила капля пота. Когда Леон бросился помогать, она взглянула на него – и в ее глазах не было ни танцующих звезд, ни бездонного понимания. Была обычная человеческая благодарность, смешанная с досадой и усталостью от дня. Ее рука, которую он случайно коснулся, собирая яблоки, была теплой, но не идеально гладкой – на пальцах были следы работы.
Леон, растерянный, пригласил ее на чай, чтобы отогреться. Они сидели в маленькой пекарне. Элис говорила о своем отце-сапожнике, о глупом брате, о том, что ненавидит дождь и обожает пряные булочки. Она спорила с Леоном о лучшем времени для прогулок, смеялась слишком громко, когда он неуклюже пошутил, и на мгновение нахмурилась, когда он слишком увлекся рассказом о полировке зеркал. Она была… живой. Непрозрачной. Непредсказуемой. Она не читала его мыслей, не восхищалась каждым словом. Она просто была.
Вернувшись в свою каморку, Леон подошел к Зеркалу-Мечты. Стелла сияла, как всегда. Ее глаза были полны ожидания совершенного вечера.
– Где ты был? – спросил ее нежный голос, лившийся, как мед. – Я скучала по нашему тихому часу.
Леон смотрел на идеальные черты, на безупречную улыбку. И вдруг… он увидел. Увидел холодок за теплым светом. Увидел пустоту за глубиной глаз. Увидел, что это отражение лишь повторяет его собственные ожидания, как эхо в пустой пещере. Оно не могло удивить его, рассердить, озадачить. Оно не могло жить вне его мечты.
Иллюзия, такая сладкая и всепоглощающая, дала трещину. Первая любовь Леона была не к живому человеку, а к проекции своих самых сокровенных желаний, отлитых в форму прекрасного призрака в стекле. Он любил не Стеллу – он любил идею любви, идею совершенного Другого, который существовал только в его голове и в магии Зеркала.
На следующее утро Леон с тяжелым, но странно легким сердцем вынес Зеркало-Мечту на Площадь Шепчущих Фонарей. Он не стал его разбивать. Он аккуратно поставил его в угол, под аркой, где его могли найти другие мечтатели. Пусть кто-то еще увидит свое сияющее отражение, подумал он. Пусть пройдет свой путь.
А сам он вернулся в мастерскую Анастаса. Руки его снова потянулись к настоящему стеклу, к инструментам, к труду, который оставлял на пальцах царапины. Он думал о Элис. О ее смехе, который был немного резок, о ее нахмуренных бровях, о тепле ее руки, настоящем тепле. Это было страшно. Это было неизвестно. Это было… возможно.
Первая иллюзия рассыпалась, как пыль на ветру. Но сквозь трещины в хрустальном замке мечты пробивался тусклый, неровный, но живой свет настоящего чувства, которому только предстояло родиться – не из совершенства, а из узнавания другого, отдельного, настоящего человека. И Леон впервые за долгое время вздохнул полной грудью, ощутив не сладкий дурман иллюзии, а свежий, с ноткой горечи, ветер реальности. Его путь к настоящему только начинался.