Когда пыль Октябрьской революции только начинала оседать, политическая арена России была всё ещё тесно заселена: эсеры, меньшевики, анархисты, левые интеллигенты, рабочие советы, солдатские комитеты — все они верили, что участвуют в создании новой справедливой эпохи. Многие думали: вот она, свобода. Вот, наконец, появится народное самоуправление, где каждая партия будет услышана, где левые не станут врагами друг другу.
Но в этих мечтах таилась наивность. Ибо большевики пришли не делиться властью — они пришли за ней целиком.
Поначалу всё выглядело почти идиллически. В первые месяцы после Октября 1917 года существовало некое подобие политического плюрализма. В Советах сидели и левые эсеры, и представители меньшевиков. Даже кадеты в какой-то момент ещё не были запрещены. Некоторые большевики даже шли на уступки, предлагая создать коалиционное правительство. Казалось, новая система ищет баланс.
Но достаточно было большевикам укрепиться, как все разговоры об уравновешенном управлении закончились. Ленин — человек предельно прямолинейный — никогда не считал других социалистов равными союзниками. Он считал их либо заблуждающимися, либо опасными. А с такими, как известно, не спорят — их ликвидируют.
Механизм уничтожения начался постепенно. Сначала — выдавливание из ключевых органов. Затем — запрет оппозиционной прессы. Потом — роспуск оппозиционных собраний. Левые партии, ещё вчера ходившие с красными флагами плечом к плечу с большевиками, оказались в списке "контрреволюционеров". Никакого права на инакомыслие больше не существовало.
Левые эсеры были самыми близкими союзниками в первые месяцы, особенно по аграрному вопросу. Именно они поддерживали идею немедленного раздела земли между крестьянами. Но когда эсеры выступили против Брестского мира, подписанного с Германией, — большевики развернулись. Последней каплей стал неудавшийся левоэсеровский мятеж летом 1918 года, после которого их партия была запрещена, лидеры арестованы, а многие — расстреляны или бежали в подполье.
Меньшевики пытались сопротивляться дольше. Их критика военного коммунизма, их попытки отстаивать свободу слова и печати казались криками в буре. Их обвиняли в саботаже, ссылали, газеты закрывали, а в 1921 году — и вовсе изгнали как "враждебную организацию". Остались либо тихие сочувствующие, либо те, кто отрёкся от своей партии и вступил в РКП(б).
Ирония заключалась в том, что большевики уничтожали тех, кто стоял с ними по одну сторону исторического баррикады. Уничтожали тех, кто тоже хотел социальной справедливости, земли крестьянам, власти рабочим. Но мечтал об этом иначе. Не через диктатуру. Не через расстрел.
На фоне этой зачистки родилась новая политическая пустота. Единственная легальная партия — РКП(б). Единственная допустимая точка зрения — партийная линия. И даже внутри самой партии инакомыслие вскоре стало преступлением. Так начиналась та система, где партия — это государство, где спор — это измена, а союзник — лишь враг, который пока не успел проявить себя.
История революции тем и трагична, что самые искренние мечтатели были вычеркнуты первыми. Те, кто надеялся на социализм с человеческим лицом, оказались в подвалах, в ссылке, в расстрельных списках. А на их месте выросла монолитная стена власти, не терпящей ни дискуссий, ни сомнений.
Большевики победили. Но победа эта досталась не над врагами. А над братьями по мечте.