Лето в нашем посёлке, зажатом горами как в ладонях, было временем свободы. Школа позади, солнце палило нещадно, но под сенью тайги – благодать. И зрела черника. Не та мелкая, кисловатая, а наша, таёжная – крупная, иссиня-чёрная, сладкая, с лёгкой терпкостью. Мы, пацанва, ждали этого как праздника.
Сборы начинались на рассвете, пока мамки не разогнали по делам. На окраине, у старой пожарной вышки – нашей главной ориентирной точки и места сбора – уже толпились фигурки в выцветших футболках и резиновых сапогах (в тайгу в кедах не сунешься!). Ну и кого ведерко,торба или старый эмалированный бетончик,в руках, да паёк внутри,с фляжкой или бутылкой с водой.
– Пойдём на Чашу? – кричал кто-нибудь первым.
– На Чашу! – хором отзывались остальные.
"Чаша"... Это была наша гора, точнее, её склон, вдавшийся в долину почти идеальной полукруглой впадиной.
Как будто гигантская каменная чаша, полная не воды, а густого, темно-зеленого леса. И знали мы все: самые сладкие, самые крупные ягоды – именно там, на её юго-западном боку. Туда солнце заглядывало с самого утра и не уходило до вечера, прогревая каждую кочку, каждую сосну. Там черничник был просто ковром.
Три километра от пожарки... Сейчас смешно, а тогда это был Путь. Сперва по пыльной грунтовке мимо огородов, потом – натоптаная людьми тропа, уходящая в гору. А там... тайга поглощала нас целиком. Воздух густел, наполняясь запахами прогретой хвои, влажной земли, гнилушек и чего-то невероятно свежего, живого. Солнце пробивалось сквозь пихты и кедры лучами-кинжалами, в которых кружила мошкара. Под ногами хрустели ветки, шуршала прошлогодняя хвоя. Разговоры стихали – начиналось главное.
Дорога к Чаше была ритуалом. Перейти по бревну шумный ручей с ледяной водой. Обогнуть гигантский валуны, поросшие мхом, один , мы звали "Спящим Медведем". И вот, наконец, знакомый поворот, и перед нами открывалась она – наша Чаша. Солнечный свет заливал её склон, делая изумрудную хвою сосен еще ярче, а черничные поляны – почти фиолетовыми от обилия ягод.
– Ух ты! – вырывалось даже у самых стойких. – Нынче урожай!
И начиналось... Мы рассыпались по склону, как горох. Кто-то карабкался повыше, кто-то облюбовывал полянку пониже. Главное – найти свой "клевое" место, не занятое соседом. Садились на корточки или на колени (подстелив что-нибудь, если догадались), и руки сами начинали двигаться: быстрые, ловкие, срывающие гроздья ягод и отправляющие их сначала в рот (обязательно! надо проверить качество!), а потом – шлеп-шлеп-шлеп – в торбу, или ведёрко.
Тишину нарушали только крики:
– Сань, тут поляна – ягод видимо-невидимо!
– Осторожно, тут коряга, чуть не свернул ногу!
– Фу, паук здоровенный! Отойди-ка!
И довольное чавканье. Черника таяла во рту, оставляя сладость и фиолетовые пятна на губах, зубах, пальцах. Руки быстро становились липкими, синими. Но это был знак отличия, наша боевая раскраска.
Солнце поднималось выше, становилось жарко даже в тени. Пот стекал по лбу, комары злобно звенели у ушей . Спина затекала. Но азарт собирательства, вид постепенно наполняющейся тары заставлял терпеть. Иногда находили бруснику – ярко-красные бусинки в зеленом мху. Но черника была королевой.
Когда ведерки начинали ощутимо тяжелеть, а животы – набиваться ягодой, наступало время "привала".
Находили полянку посуше, доставали припрятанные бутерброды с салом или колбасой (хлеб всегда казался невероятно вкусным на свежем воздухе), делились водой из фляжки. Сидели, болтали о чём попало, смотрели, как ястреб кружит над вершинами, слушали стрекот кузнечиков и далекое кукование кукушки. Чувствовали себя хозяевами этой горы, этой тайги.
Обратный путь был уже другим. Несли добычу бережно, но ноги шли бодрее – домой, хвастаться урожаем! Три километра с тяжелым ведром казались длиннее. Плечи ныли, сапоги натирали. Но внутри горело чувство выполненного долга и предвкушение: вот сейчас дома мама сварит потрясающий черничное варенье или напечет пирогов, а ягоды, рассыпанные на газете на столе, будут пахнуть солнцем и лесом.
И эта Чаша... Она до сих пор стоит перед глазами. Этот солнечный склон, усыпанный синевой, запах нагретой хвои и сладкой черники, смех пацанов, доносящийся сквозь деревья... Это было не просто собирательство. Это было прикосновение к дикой красоте.