Здравствуйте, люди добрые, стар и млад! Старец Федот кланяется вам низко, да рад видеть у своего очага. Садитесь поудобнее, послушайте сказину мудрую да поучительную. О том, как гончар Еремей, чьи руки золотые красоту творили, а сердце добротой светилось, встретил злобу лихих людей. Не кулаком да бранью, а кувшином воды живой ответил! Поведаю я, как пытались темные люди свет души его погасить, да только ярче он засиял. Слушайте же, вникайте в суть глубокую!
Глава 1
Мастер и Тень Зависти
В слободе Заречной, что на берегу речки Быстрой, жил-был гончар Еремей. Не ремесленником простым был он, а истинным художником по глине. Руки его, мозолистые да сильные, простой ком земли в диво живое обращали. Лепил он кувшины да крынки такие, что душа радовалась – плавные линии, глазурь переливчатая, словно солнышко в них играло. Люди в слободе Еремея любили. Шли к нему не только за посудой крепкой, но и за словом добрым, за советом, что всегда находил он, глядя в глаза собеседнику с тихой лаской.
Мастерская его стояла на отшибе, под сенью старого дуба. Там, у вертящегося гончарного круга, и рождалась красота под его негромкий напев. Пахло там сырой глиной, деревом смолистым да покоем.
Но не всем по нраву пришлась слава Еремеева. Нашелся в слободе Гришка, парень лихой да завистливый, да с ним товарищи такие же, душой кривые. Глядели они на Еремея и черная змея зависти в сердцах их шипела. Не могли понять, как можно жить честно, да красиво творить. Задумали злое дело – насолить мастеру, свет его души погасить. Стали ходить по ночам темным, как тени, к мастерской подбираться, да не с добром.
Глава 2
Разорение и Свет в Осколках
Однажды утром, едва солнышко край избы позолотило, пришел Еремей в мастерскую и остолбенел. Сердце его сжалось. Картина разорения предстала перед ним: полки, где стояли гордо его творения оказались пусты. На полу же груды осколков, черепков, словно поле битвы после сечи жестокой. Все труды его многодневные, вся красота, в которую душу вложил в прах обращена.
Застыл Еремей на пороге. Боль острая сжала сердце. Набежала горькая слеза, скатилась по щеке бородатой и упала на осколок крынки любимой. Руки его опустились. Казалось, и душа его, как та посуда хрупкая, разбита на тысячу мелких осколков. Лишь муха жужжала над печальными остатками былого великолепия.
Долго стоял он, недвижим. Горечь подступала к горлу, гнев черный, как туча грозовая, поднимался из глубины души. Хотелось кричать от боли, звать стражу слободскую, искать недругов, мстить им сполна за поруганный труд, за растоптанную красоту.
Но вдруг взгляд его, блуждавший в отчаянии по осколкам, упал на дальний угол, под верстак. Там, словно спрятавшись, стоял маленький кувшинчик для воды. Целый. Неприметный. Чудом уцелевший. Луч солнца упал на него, заставив глазурь блеснуть. Еремей шагнул к нему, наклонился.
Он поднял кувшинчик. Вспомнились ему слова деда своего, мудрого: «Злом за зло, лишь пепел останется. Добром же зло, как вода камень точит». И понял Еремей всем сердцем своим: ответить злом значит уподобиться тем лихим людям, самому стать разрушителем. Нет, не таков его путь! Не для того даны ему руки золотые и сердце доброе.
Глава 3
Кувшин Воды и Тишина После Безмолвия
Встал Еремей, отряхнулся от пыли горестной, словно от тяжкого сна. Взял он тот целый кувшинчик, вышел во двор, зачерпнул чистой, студеной воды из колодца – воды живой. Отряхнул рубаху, поправил плетеный пояс на ней. И вышел он за ворота мастерской своей не с дубиной в руках, не с кулаками сжатыми, а с тем самым кувшинчиком, полным воды, держа его перед собой, как святыню. Шел он не спеша, но твердо, прямо к тому месту, где, знал он, прячутся днем Гришка с товарищами, к корчме "У Старой Мельницы".
Подошел Еремей к корчме «У Старой Мельницы». Видит, сидят лихие люди за грубым столом, Гришка во главе. Хвастают ночным «подвигом», смеются грубо, злорадствуя. Увидели Еремея – смех их оборвался, как струна порванная. Замерли, насторожились, как волки почуявшие опасность. Ждали крика, ругани, угроз, может, кулаков или прихода старосты.
Но Еремей подошел к ним неспешно, не опуская взгляда. Остановился прямо перед Гришкой. Взглянул ему в очи колючие, где еще не растаяла злоба, смешанная с удивлением.
«Видать, трудно вам пришлось нынче ночью?» – молвил Еремей голосом тихим, но таким ясным, что слышно было каждое слово. «Шумно дело ваше было, пыльно. Жарко, поди? Жажда, знать, замучила от трудов праведных». И, не сводя с Гришки спокойного взгляда, протянул он ему тот самый кувшин с живой, студеной водой. «На, испей, прохладись. Вода чистая, из колодца. Живая».
Опешил Гришка. Схватил он кувшин не чтобы пить, а от неожиданности и внезапно нахлынувшей ярости смутной, что его добротой посмели попрекнуть. Да как швырнет его оземь со всей дури! «На, получай свою водицу, старый чурбан!» – гаркнул он, голос сорвался на визг. Кувшин разбился вдребезги о камень у порога, вода брызнула во все стороны, омыла сапоги и Гришке, и Еремею, да и товарищам его досталось. Звон осколков прокатился по тишине. Настала гробовая тишина. Все смотрели, затаив дыхание, на лужицу воды да на острые черепки. Гришка, тяжело дыша, ждал ответной ярости, крика, драки.
Но Еремей лишь вздохнул глубоко, как человек, уставший нести тяжелую ношу. Потом медленно, не спеша, наклонился. Стал собирать осторожно, бережно осколки разбитого кувшина, складывая их в полу своей холщовой рубахи. Поднял каждый кусочек, как драгоценность. Поднялся во весь рост, посмотрел на Гришку. Взгляд его был не гневный, не презрительный, а… бесконечно печальный и усталый. Словно смотрел он не на врага, а на больного, неразумного ребенка, запутавшегося во тьме. Безмолвно развернулся и пошел прочь, держа полу рубахи с осколками, как дары печальные.
Вернулся Еремей в свою разоренную, но уже тихую мастерскую. Высыпал осколки на верстак рядом с черепками от других горшков. Помолчал, глядя на них. Потом снял с гвоздя чистый холщовый фартук, неторопливо повязал его. Закатал рукава рубахи по локоть, обнажив сильные руки. Подошел к гончарному кругу. Взял комок свежей, прохладной, податливой глины из бочки. И начал месить ее своими мудрыми, натруженными руками. Не спеша, с любовью, вкладывая в каждый замес всю свою печаль, всю свою усталость и всю свою нерушимую веру.
Лепил он новый кувшин. Форма его была ясной, узоры чистыми и уверенными. Казалось, вся боль, все испытание лишь очистили его видение, сделали его руки точнее, а душу светлее и крепче. И свет этот, свет неугасимой доброты, светился теперь не только в грядущем творении, но и в самом Еремее – гончаре, что встретил зло не злом, а кувшином воды живой и молчаливым достоинством. И кувшин этот новый обещал быть краше прежнего.
Заключение с Моралью от Старца Федота
Вот и сказу конец, а кто слушал молодец! А теперь, друзья мои, старец Федот вам суть сего сказа откроет. Видели, как лихие люди камни злобы да зависти в Еремея кидали? Как разбивали они творения рук его, свет души его погасить пытались? Но гляньте же, погас ли свет сей? Нет, не погас! От злобы чужой он лишь ярче возгорелся, словно угольки в печи, когда их раздуют!
Не в глине крепость была Еремеева, а в сердце его нерушимом. Не злобой ответил он на злобу, не кулаком на кулак, а кувшином воды живой! Воду ту он поднес не для утоления жажды телесной, а как знак души своей незамутненной, как дар милосердия, которого супостаты не ждали. И пусть кувшин разбили, вода-то живая пролилась! Она омыла сапоги и Гришке, и Еремею. Омыла она, пусть на миг, и совесть лихих людей, хоть и не сразу плоды дала.
Видишь ли, друг мой дорогой? Злой человек подобен камню сухому, бесплодному. Он лишь отнимает тепло. Доброта же твоя – вода живая. Она и напоит, и омоет, и ростки добра в самом каменистом сердце пробудить может. Бросит камень злобы в тебя худой человек, не окаменей в ответ! Не дай злу поселиться в твоем сердце. Пролей воду доброты своей и терпения на камень тот. Может, камень и не расщелится сразу, но вода его омоет, пыль злобы с него смоет. А главное твоя душа не осквернится гневом, не уподобится камню мертвому. Она останется чистой, как родник.
Потому и глаголю я вам, друзья мои, наказ мудрый: "Никогда не переставай быть хорошим и добрым человеком из-за плохих людей".Не их злобу бери в пример, не позволяй ей затмить свет твоей совести. Пусть твоя доброта будет твоей крепостью! Она, как глина в руках умелого гончара: может быть мягкой и податливой, но, обожженная испытаниями, становится крепче камня. Пусть зло вокруг бушует, как буря осенняя, а ты стой, как дуб вековой, корнями в землю-матушку (в свою правду) врос, а кроной к свету (добру) тянется. Ибо зло, оно тленно, как лист осенний, а добро, вечно, как сама жизнь. Твори добро, не озираясь на тех, кто камни кидает. Верь в свою правду. И свет твой, как свет Еремеев, будет нерушим!