СТАЛИ ЧУЖИМИ МАТЬ И ДОЧЬ - их разъединило разное понимание жизненных ценностей.
С КАТЕЙ я встретился в училище. Она сидела в кабинете завуча и, забившись в уголок кресла, повторяла одно:
—Домой не вернусь.
Потом, когда она немного успокоилась, я попросил ее рассказать, как она провела этот день — 12 февраля.
Катя кивнула.
Специально подробностей она не запоминала. Помнит твердо цвет этого дня — серый. И не только за окнами. Этим цветом было окрашено ее настроение. Каким бывает день рождений в 16 лет? Веселым, беззаботным, ничем не затененным. Потом, через годы, о нем вспоминают, как о чем-то светлом и радостном. А Катя ничего приятного вспомнить не сможет. Вместо радости с самого утра — чувство обыденности, обидной похожести этого дня на все предыдущие, вместо подарка — очередная ссора с матерью. Потом мать с отчимом ушли куда- то по своим делам. Катя осталась дома одна.
Не пришла мать и в 6 часов вечера. Катя пригласила в гости подружек и парней — бывших одноклассников. Выпили. Посидели. Послушали «маг». Сходили на день рождения к одному знакомому парню. Потом с того дня рождения все пришли на этот. Снова включили магнитофон. Танцевали. Постучали возмущенные соседи. Пошли прогуляться. Было около полуночи. Мать с отчимом еще не вернулись. Такой вот день рождения... Катя села и написала в редакцию отчаянное письмо. Она вспомнила, когда мать в последний раз преподнесла ей в день рождения подарок. В 9 лет.
—Что это было?
—Кукла.
Катя уронила голову на руки. Плечи ее задрожали.
Дальше события развивались так. Наступил следующий после Катиного дня рождения праздник — 23 февраля. Все повторилось почти в точности.
На следующий день Катя ушла. Таким был финал.
ПОДАРОК к празднику. Любовь. Забота. Поцелуй матери. Это так естественно в жизни подрастающего человека, что обычно им и не замечается — как облако на небе, как листва на деревьях. Было время, когда и Катя не замечала...
— Я все, все ей рассказывала! — говорила Катя.
Вечерами дочь присаживалась на диван, поближе к матери, прижимала палец к губам: «Только никому!» Мать знала все о ее подругах, о ее мыслях, планах. И тайна, разделенная с мамой, не переставала оставаться тайной. Наоборот, над нею витало ощущение сообщничества, как бы заговора... Потом эти посиделки прекратились. Как? Однажды Катя услышала, как соседи смеялись, пересказывая друг другу ее секреты. Как будто кто-то хлестнул ее по щеке. С этого момента и начала приоткрываться тайна пострашней всех предыдущих: в жизни есть одиночество.
Это было действительно страшнее всего. Страшнее уже пережитого: отец пил и часто пьяный выгонял семью из дома. Потом родители развелись. Мать оставила работу. Дочери объяснила: на стройке с ней обошлись несправедливо. Говорила, что скоро подыщет другое место. Но шли дни, недели, месяцы... Сначала мать перебивалась «халтурной»: нанималась красить, белить в домах и квартирах. Потом нашла более прибыльное предприятие: стала ходить «по тайгам». Добытое — листья черемши, ягоды, орехи — продавала у магазина или на базаре. Благосостояние семьи росло. Но росла и стена между матерью и дочерью. Мать не появлялась дома неделями, и с каждым новым ее приходом из тайги им становилось все труднее находить общий язык.
Как подростки борются с одиночеством? У Кати появилось множество знакомых в своем и соседнем кварталах. Полная независимость ей даже нравилась. Можно хоть до полуночи хохотать в подъезде с парнями, делать все, что заблагорассудится, но была еще одна причина, почему она задерживалась на улице допоздна: что делать одной в большой, пустынной, неуютной квартире? ...А мать будто пустилась в погоню за чем-то радужным, призрачным, когда-то упущенным. Перед Катей замелькали лица и имена «отчимов»: дядя Володя, дядя Саша, дядя Женя... В квартиру вползали все новые вещи. Их появление отмечалось выпивками. Однажды Катя, после того как вышел в отставку очередной мамин кавалер, не выдержала, спросила:
— Кто будет следующий?
Мать резко ее оборвала:
— Не твое дело!
В Катином письме фигурирует последний, теперешний отчим. «Он очень плохой человек. Они вместе с мамой не работают. Главное — он настроил ее против меня. Я ей не верю, она тоже. Она смотрит, что лежит у меня в сумке, в карманах. Она не доверяет мне. У меня нет матери — теперь я так считаю...»
Запросто вот такое о живой и здравствующей родной матери не напишешь. «Как это страшно!»—с отчаянием восклицает Катя,
— Как это интересно! — встретил меня в школе № 45 ее директор А. В. Райхман.— Очень-очень любопытно!
Не менее жгучий интерес проявила и В. И. Простокишина — бывший руководитель класса, в котором Катя училась.
— Обязательно зайдите к нам после, расскажите, чем все кончилось,—в один голос просили они меня.
В школе мне сообщили, что в учебе Катя «звезд не хватала» и вообще была по всем параметрам «средней» ученицей. Вот одевалась, пожалуй, лучше многих девочек.
— Но, вы же сами понимаете, это не могло стать причиной, чтобы бить тревогу...
До тревоги действительно было далеко. Девочка хорошо одевалась — какие могут быть причины для беспокойства? Но вот что тревожит: Валентина Ивановна ни разу не была у Афанасьевых дома, однако это не мешало ей в характеристике, которая была выдана Кате после окончания восьмилетки, написать: «В семье воспитывалась правильно...»
И вот я звоню в квартиру, где еще совсем недавно жила Катя.
— Так вы из газеты?—, переспросила мать Кати и достала платок.— У меня такое горе...
Она вытерла уголком платка глаза, хотя в этом не было никакой необходимости. Вздохнула.
— Почему, почему она ушла?! Ведь» все это — для нее.
Евдокия Никандровна показала мне обстановку квартиры — телевизор, магнитофон, ковер...
— А что у меня на балконе! Думаю, редко у кого во всем квартале сыщете то, что у меня лежит на балконе.
Она спрятала ненужный платок, затянулась «Беломором». Еще раз обвела глазами обстановку. Кажется, она черпала в интерьере силу и уверенность...
— Извините, вы подарили что-нибудь дочери на день рождения?
Она ответила не сразу.
— Подарила. Духи. Правда, какие, не помню.
Взглянула испытующе: поверил ли?
Я ДУМАЮ: а если бы все отнеслись к судьбе Кати так, как в ее школе? Здесь довольно откровенно от нее избавились. «Неперспективна». Что, если бы так же рассуждали в техникуме связи, куда Катя подала в прошлом году документы? Но ее зачислили. В техникуме поняли, почему у девушки запущены знания по некоторым предметам, старались ее подтянуть. Катя сама ушла — не сумела сдать математику во время сессии. А пересдавать было стыдно... Разве приняли бы ее в разгар учебного года в торгово-кулинарное училище? С формальной точки зрения — должны были отказать. Но совсем неформально отнеслась к ней мастер училища Т. М. Макарова. Посодействовала, чтобы приняли. Похлопотала, чтобы уже за первый неполный месяц новенькая получила стипендию. Когда Катя после разрыва с матерью попросилась в общежитие, помогла устроиться, хотя и это было не «по инструкции».
А ведь мать внушала ей: мир совсем не такой. Не знаю, из-за чего так обиделась Евдокия Никандровна на весь белый свет, но она и мне пыталась внушить мысль о вселенской жестокости и равнодушии.
— И я молодая мыкалась по общежитиям. Кто мне помог? Кто пожалел? Никто. И с ней ничего не случится. Выкарабкается.
Она и сама не заметила, как холодно, бездушно прозвучало это ее «выкарабкается». Не с верой, не с надеждой оно было произнесено, а со скрытой уверенностью: на деле все будет как раз наоборот. Не справится Катя одна. Никто ей не поможет. И тогда... Евдокия Никандровна в порыве откровенности призналась, какого конца она ждет:
— Вот почувствует, что такое жизнь,— поймет: без матери никуда. Тогда и постучится в дверь. А я приму. Приму... Но все ей выскажу!
Чтобы, не дай бог, не сорвалось, чтобы все вышло наверняка, мать действует предусмотрительно. Знает, как трудно Кате прожить на небольшую стипендию, но ни рубля не получила ее дочь с тех пор, как ушла. Не успела Катя уйти, как мать с отчимом сменили дверной замок, чтобы не могла взять свои вещи. Весь расчет на то, что не выдержит девчонка, сломается, не сможет без того, к чему привыкла — к жизни с достатком, с обстановкой, с набитым дефинитными продуктами балконом. И тогда — куда деваться — придет с повинной. И мать будет торжествовать победу.
Но не получается так, как задумано. Не возвращается Катя. И мать говорит в бессильной ярости:
— Я знаю, почему. Ее подкармливают. Там, в училище. На одну-то стипендию, на 20 рублей, она бы не протянула.
Вот ведь как: нашлись добрые люди, которые готовы помочь ее родной дочери, но она не благодарность, а досаду, раздражение испытывает. Уже не благополучие дочери ее волнует, а лишь стремление во что бы то ни стало проучить ее.
А «СТРОПТИВАЯ» Катя успела в училище понравиться многим. Добрая, отзывчивая. Поговорил я о ней с комендантом, общежития: с охотой дежурит на этаже, во время ее дежурства всегда чистота и порядок. Побеседовал с мастером группы: занимается прилежно, не чурается общественной работы — член редколлегии стенной газеты. Рассказываю вот о такой сегодняшней Кате ее матери — не узнает, не верит. Для нее она и «ленивая», и «заносчивая».
Вновь она перечисляет предметы, которые покупала дочери, суммы денег, которые ей оставляла. Перечень этот звучит внушительно. Да, был магнитофон, телевизор, пальто с дорогим воротником — все вещи осязаемые, солидные. Но ими нельзя откупиться за отсутствие любви, тепла, понимания. Потому-то во сто крат дороже Кате маленькая облезлая некрасивая кукла, которую она обнаружила под своей подушкой 7 лет назад.
В. ГРАННИК. (Наш корр.). Улан-Удэ.