Сегодня 100 лет со дня рождения одного из главных режиссёров ХХ века Анатолия Васильевича Эфроса (1925 – 1987).
Его спектакли часто сравнивали с музыкальным произведением, где у каждого актёра была своя партия. И если в этом ансамбле существовала первая скрипка – то это, конечно же, была Ольга Яковлева. Джульетта и Дездемона, Нина Заречная и Агафья Тихоновна, Ирина из «Трёх сестер» и Арманда из «Кабалы святош», арбузовская Лика и мольеровская Селимена, Лиза Хохлакова из «Брата Алёши» и Наталья Петровна из «Месяца в деревне» – вот неполный список её героинь в спектаклях Мастера.
После смерти Эфроса Ольга Михайловна работала с разными режиссёрами, а в 2004 году вошла в труппу МХТ имени А.П. Чехова. В её голосе, в её интонациях и сегодня звучат отголоски тех великих постановок, и мы очень дорожим тем, что именно в нашей труппе есть часть театра Анатолия Эфроса.
Сегодня мы делимся с вами фрагментами недавнего разговора с Ольгой Михайловной Яковлевой.
Мизансцены как балет
Когда во время наших репетиций заканчивался так называемый «застольный период», Анатолий Васильевич уже примерно представлял все мизансцены. У некоторых режиссёров до самого выпуска спектакля невозможно добиться, из какой кулисы выходить. А Эфрос почти всё время стоял на сцене рядом с актёром и словно тренер спортивный подсказывал: «Сейчас сюда, сделайте зигзаг, потом поворот… а здесь у вас ошибка».
Так мы репетировали спектакль «Брат Алёша» по роману Достоевского. Моя героиня, Лиза, по сюжету не может ходить. Как воплотить это на сцене? Просто кататься на инвалидной коляске? Эфрос руководил мной: «Перемещайтесь из одного угла в другой, а теперь быстрее, а теперь медленнее». Анатолий Васильевич сам задавал ритм, искал внешнюю форму тому состоянию, в котором находится человек, стеснённый в движениях.
А ещё помню своё зрительское впечатление от постановки «Ромео и Джульетта». Мы приехали на гастроли в Ригу, и спектакль играл второй состав. Я смотрела с пятого яруса, и вдруг увидела площадку, словно расчерченную разными геометрическими фигурами. В этом пространстве перемещались Ромео и Джульетта. В сцене на балконе во второй части Джульетта по диагонали сбегала к нему вниз, скорее даже вылетала. Это было так красиво! Как балет. Эфрос музыкально разъял сцену.
Про тайну спектаклей Эфроса
Помню, как я смотрела на прогоне спектакль Эфроса, в котором не играла, – «Человек со стороны» по пьесе Дворецкого. Он произвёл на меня огромное впечатление, а ведь это всего лишь производственная драма. Но после спектакля было так грустно, ощущалась незавершённость, недосказанность. Что бы Эфрос ни ставил, над спектаклем витало какое-то марево и жуткая тоска. У Эфроса всегда было что-то «над» текстом. Не первый план, который можно видеть, слышать и осязать материально, а то, что заставляет мучиться душу. Вот это и есть та самая режиссура, ради которой и существует театр. Это тайна, это неизвестность. Анатолий Васильевич был настолько прозрачен и настолько понятен, доступен, но настолько же он был и сложен. Как всё это в нём совмещалось?
Про равновесие и прощение
Эфрос всегда следил за нравственными проявлениями актёров. Если актёр зазнавался, он давал ему это почувствовать, или наоборот, поддерживал, если актёр впадал в депрессию. Ведь наша профессия – очень опасная, многие не выдерживают психологического внедрения в материал, в персонажа. Тут нужна какая-то культура обращения с этими материями, умение держать равновесие. Вот Эфрос давал это равновесие. По крайне мере, мне – точно.
Анатолий Васильевич в последние годы своей жизни, по-моему, жалел людей. Ему всех было жалко. Ему было жалко актёров театра на Таганке, ему было жалко вообще население нашей страны, потому что шёл конец 80-х годов, жили все неважно. Он как-то умел не гневаться. Он мог рассердиться разве что в том случае, если речь шла о наглости и хамстве. Вот этого он терпеть не мог.
Записала Анастасия Казьмина
Фото Игоря Александрова/Музей МХАТ и из свободных источников