Пролог: Тень над Русью
Холодный ветер с Уральских хребтов, прозванный в народе «Сиверко», выл меж вековых сосен, обвивая стены высокого терема. Терем князя Всеволода Ярославича, что стоял на границе владений, был не просто жилищем – он был бастионом. Резные коньки на крыше, казалось, впивались в серое небо клыками и когтями, а бойницы узорчатых окон-слюдяниц глядели в чащу, как сторожевые очи. Внутри же, вопреки внешней суровости, царило тепло и оживление. Шел пир – по случаю прибытия важного гостя из стольного града, воеводы Ермолая Строгого.
Дым от дымокуров стелился под потолком, смешиваясь с ароматом жареной дичины, медовухи и дорогих восточных благовоний. Бояре в парчовых кафтанах с высокими воротниками-козырями, их жены в кокошниках, унизанных жемчугом и бирюзой, степенно беседовали. Скоморохи с бубнами пытались перекричать гомон, а где-то в углу гусляр наигрывал старинную напевную песнь. В центре внимания, однако, была не дипломатическая миссия воеводы, а молодая хозяйка – княжна Марья Всеволодовна.
Она сидела чуть поодаль от отца, на резном поставце, облаченная в платье глубокого вишневого цвета, расшитое серебряными нитями в виде завитков и стилизованных грифонов. Темные, почти черные волосы были заплетены в сложную косу, уложенную короной, лишь несколько прядей выбивались, обрамляя бледное, словно фарфоровое, лицо с большими глазами цвета темной синей глазури. Взгляд ее был спокоен, почти отрешен, руки сложены на коленях. Она лишь изредка поднимала кубок с легким медом, едва пригубливая. Княжну считали тихой, скромной, даже чересчур задумчивой – невестой, достойной самого знатного жениха, но не воительницей. Как же они ошибались.
«Княжна Марья, красота твоя затмевает само солнышко!» – раздался громкий голос молодого боярина Федора, сына соседнего удельного князя, уже изрядно подгулявшего. Он подошел, размахивая кубком. «Не пригубить ли за твое здоровье? Или, может, станцуем?»
Марья чуть отвела взгляд. «Благодарю, Федор Борисович. Но я не расположена сегодня к пляскам».
«Ой, да полно тебе киснуть!» – Федор нагнулся, пытаясь взять ее за руку. В его движениях была навязчивая самоуверенность. «Весь вечер сидишь, словно снежная баба! Развеселись!»
Воевода Ермолай, сидевший рядом с князем, хмуро наблюдал за сценой. Князь Всеволод напрягся, готовясь вмешаться. Но прежде чем кто-то успел что-либо сказать или сделать, случилось нечто, заставившее Федора отпрянуть, а по спине Марьи пробежал холодок.
Ее глаза. На миг – всего на миг – в глубине темно-синих зрачков вспыхнул ярко-алый огонек, словно уголька из печи. Быстро и яростно. Исчез так же мгновенно, как появился. Федор замер, почувствовав внезапный, необъяснимый страх, леденящий душу. Он неуклюже отступил, пробормотав извинения, и растворился в толпе гостей.
Марья сжала руки еще крепче, ногти впились в ладони. Контроль. Только контроль. Старая мантра звучала в голове. Она глубоко вдохнула, чувствуя знакомое щемящее тепло за грудиной, пульсацию в висках. Они рядом. Чуют слабость.
Князь Всеволод перевел взгляд с дочери на воеводу. Их взгляды встретились – в них читалось общее понимание и тревога. Ермолай кивнул почти незаметно. Пир продолжался, но веселье стало натянутым. Тень легла на сердца даже самых беспечных.
Глава Первая: Вихрь из Когтей и Тьмы
Беда пришла, как и предчувствовала Марья, с воем Сиверко и звоном разбитого стекла. Не с опушки леса, а с самой крыши терема, словно порождение самой бури.
Глухой удар сотряс потолочные матицы. Посыпалась штукатурка. Слюдяницы в одном из верхних окон разлетелись вдребезги с оглушительным треском. И в образовавшийся пролом, в клубах снежной пыли и лютого холода, ворвалось оно.
Тварь была огромна, размером с медведя, но гибкая и стремительная, как дикая кошка. Шерсть – сливающаяся с ночью чернота, лишь на загривке и вдоль хребта торчали клочья инея. Морда – вытянутый звериный череп с горящими, как расплавленное золото, глазами, полными первобытной ярости и голода. Клыки, длинные и желтые, обнажились в немом рыке. Когти, подобные кривым кинжалам, впились в дубовый пол, оставляя глубокие царапины. Вурдалак. Оборотень древнего рода, слуга Тьмы, что бродит по заснеженным чащобам Урала. Но такой дерзости – напасть прямо на княжий терем! – от них не ждали.
Пир обратился в хаос. Женские крики слились в один пронзительный визг. Мужчины вскочили, опрокидывая скамьи и столы, хватаясь за то, что было под рукой – ножи для мяса, тяжелые кубки, обломки дров. Скоморохи и слуги бросились к дверям, создавая давку. Князь Всеволод одним движением скинул дорогую шубу, под которой оказался добротный кожаный доспех с нашитыми стальными пластинами. Из-под стола он выхватил тяжелый боевой топор – секиру с широким лезвием, украшенным славянской вязью.
«К оружию! Защищайте женщин!» – его бас заглушил панику. Бояре, многие из которых были ветеранами стычек с кочевниками или лесной нечистью, опомнились. Федор, побледневший как полотно, вытащил наконец из ножен кривую саблю, но руки его дрожали.
Вурдалак окинул зал горящим взором. Его внимание привлекла группа женщин, забившихся в угол, прикрывая детей. Зверь издал низкое урчание, слюна капала с клыков на пол. Он приготовился к прыжку, могучие мышцы задних лап напряглись.
«Нет!» – крик князя прозвучал как гром.
Всеволод бросился наперерез, взмахнув секирой. Топор со свистом рассек воздух, но оборотень был чудовищно быстр. Он отпрыгнул в сторону, словно тень, и когтистая лапа метнулась в ответ. Князь успел подставить топорище. Когти с визгом скользнули по металлу, но сила удара отбросила его назад. Он врезался в стол, с грохотом опрокидывая остатки угощений.
Вурдалак не стал добивать князя. Его добыча была в углу. Он повернулся, готовясь к кровавой жатве. Женщины замерли в ужасе, дети плакали.
Именно в этот момент тишина княжны Марьи лопнула.
Она не кричала. Не звала на помощь. Она двинулась. Резко, с такой скоростью, что ее вишневое платье мелькнуло лишь размытым пятном. Она оказалась между чудовищем и беззащитными людьми, встав на пути смертоносного прыжка.
«Марья! Прочь!» – заорал князь, пытаясь подняться.
Федор замер с саблей наотмашь, остолбенев.
Даже воевода Ермолай, уже выхвативший из-под плаща короткую, но толстую боевую палицу, замер на мгновение, пораженный.
Марья стояла прямо, ее спина была напряжена, руки опущены вдоль тела, кулаки сжаты. Голова чуть наклонена. Ветер из пролома трепал ее черные волосы. И в ее глазах... теперь уже не вспышка. Они горели. Не красным, а ярко-алым, кровавым пламенем, освещая ее бледное лицо изнутри жутковатым сиянием. Вокруг нее закрутились, поднятые невидимой силой, клочья соломы с пола, осколки слюды, пыль. Маленький вихрь.
Вурдалак зарычал, почуяв не просто добычу, а угрозу. Древний инстинкт заставил его на миг замереть, оценивая. Но голод и ярость пересилили. Он бросился на нее, раскрыв пасть, полную кинжалообразных зубов.
Марья не отступила ни на шаг. Она выбросила вперед правую руку, ладонью к зверю.
«Ярость Пращуров! Кровь моя – воля моя! Вихрь!»
Ее голос, обычно тихий и мелодичный, прозвучал низко, хрипло, насыщенно нечеловеческой силой. Каждое слово было как удар колокола.
И пространство перед ее ладонью... искривилось. Воздух сгустился, закрутился с невероятной скоростью, превратившись в видимый, свирепый вихрь алого цвета, пронизанный темными, как запекшаяся кровь, прожилками энергии. Он рванул навстречу вурдалаку, как выпущенная из катапульта скала.
Удар был сокрушительным. Алый вихрь врезался в грудь оборотня с оглушительным хрустом ломающихся костей. Чудовище взвыло – звук, полный боли и ярости, – и было отброшено назад, как тряпичная кукла. Оно врезалось в противоположную стену с такой силой, что бревна затрещали, а штукатурка осыпалась дождем. Черная шерсть на груди была разорвана, обнажая окровавленную плоть и белые осколки ребер. Золотые глаза помутнели от боли и шока.
В зале воцарилась гробовая тишина. Все замерли, не веря своим глазам. Дым, крики, звон битого стекла – все стихло. Только свист ветра в проломе да тяжелое хриплое дыхание раненого вурдалака нарушали тишину. Взоры всех присутствующих, полные ужаса, изумления и непонимания, были прикованы к хрупкой фигурке княжны. Алый свет в ее глазах медленно угасал, оставляя лишь обычную темную синеву, но в них теперь читалась не привычная отрешенность, а ледяная, сосредоточенная ярость. Вишневое платье казалось теперь цветом запекшейся крови.
«Дочь...» – прошептал князь Всеволод, поднимаясь, его лицо было пепельно-серым. Не от боли, а от осознания того, что тайна, которую они так тщательно хранили, раскрыта. Перед всеми.
Но тишина длилась недолго. Снаружи, со стороны двора, донеслись новые звуки – дикие вопли, лязг стали, треск дерева и... другие, более чудовищные рыки. Не один. Их было много.
Воевода Ермолай первым пришел в себя. Он встряхнул головой, словно стряхивая оцепенение, и его лицо, обычно суровое, стало похоже на высеченный из гранита барельеф решимости.
«Князь! Они не одни! Штурмуют ворота и стены!» – его голос, привыкший командовать на поле боя, прорезал тишину как труба. «Марья Всеволодовна...» – он посмотрел на нее, и в его взгляде не было страха или осуждения, только оценка силы и вопрос. Вопрос воина к воину.
Марья медленно опустила руку. Вишневое платье было разорвано у плеча, обнажая тонкую, но удивительно крепкую руку. Она повернулась к воеводе, ее взгляд был четок и холоден, как лезвие. Алый отблеск где-то глубоко внутри еще тлел.
«Их много, воевода. Стая». Ее голос был ровным, но в нем слышалась сталь. Та самая сталь, что пряталась годами под покровом тишины. «Они пришли не просто поживиться. Они пришли за мной».
Глава Вторая: Танец Алого Ветра
Хаос ворвался в терем с новой силой. Со двора доносились крики стражников, лязг оружия, дикий вой и рев тварей, сливавшийся в жуткую симфонию ночи. В проломе на крыше замаячила еще одна черная тень, а из разбитого окна первого яруса в зал ворвался второй вурдалак, поменьше первого, но не менее свирепый.
«К князю! Защитить князя и княжну!» – рявкнул Ермолай, размахивая своей короткой, но увесистой палицей, окованной стальными шипами. Он бросился навстречу новому чудовищу, которое метнулось к группе оцепеневших бояр. Палица со свистом опустилась на звериную голову. Раздался глухой стук, вурдалак взвыл и отшатнулся, но не упал. Его когтистая лапа молнией рванула к воеводе. Ермолай ловко уклонился, приняв удар на стальной наплечник. Когти скрежетали по металлу, оставляя глубокие борозды.
Князь Всеволод, опираясь на секиру, поднялся во весь рост. Боль от удара прошла, сменившись адреналином и яростью защитника. «Федор! Ты живой? К оружию, тряпка!» – крикнул он молодому боярину, который все еще стоял, как истукан, с бессмысленно опущенной саблей. «Собери людей! Держим зал! Не дать им прорваться глубже!»
Федор вздрогнул, его лицо исказила смесь страха и стыда. Он кивнул, слишком резко, и закричал что-то невнятное, пытаясь организовать растерявшихся бояр и слуг с ножами и топорами. Они сбились в кучу, образуя шаткий полукруг перед дверью, ведущей в сени, откуда тоже доносились звуки боя.
Марья же стояла лицом к первому, тяжело раненному, но еще живому вурдалаку. Он поднялся на дрожащих лапах, золотые глаза, помутневшие от боли, горели теперь чистой ненавистью и неутолимым голодом. Из разодранной груди сочилась черная густая кровь. Он зарычал, низко, натужно, и плюнул сгустком крови и слизи в ее сторону.
«Проклятая... Кровь...» – прошипел он, голос был хриплым, скрежещущим, едва ли человеческим, но слова были различимы. Оборотни сохраняли разум, даже в зверином обличье. «Отдай... Или все... умрут...»
Марья не ответила. Она лишь чуть наклонила корпус вперед, приняв устойчивую стойку. Ее руки снова были опущены вдоль тела, но пальцы были согнуты, как когти. Алый свет в глазах вспыхнул с новой силой, но теперь он был сфокусирован, как луч. Она чувствовала древнюю силу, пульсирующую в жилах, ту самую, что пугала ее годами. Силу «Кровавого Вихря» – дар и проклятие ее таинственной матери. Силу, которую она клялась держать в узде. Но сегодня узда была сорвана. Сегодня эта сила была нужна, чтобы защитить.
Вурдалак, игнорируя боль, сделал рывок. Не прямой, а зигзагом, пытаясь обойти ее с фланга, к более легкой добыче – к группе женщин, где плакал ребенок. Марья среагировала мгновенно. Она не стала создавать мощный вихрь. Вместо этого она взмахнула левой рукой, резко, сверху вниз, словно сбрасывая что-то с ладони.
Из кончиков ее пальцев вырвались пять тонких, как лезвие бритвы, алых энергетических «когтей». Они прочертили в воздухе огненные линии и вонзились в каменный пол перед лапами вурдалака, как раскаленные прутья. Пол вздыбился, плитки треснули и взлетели осколками. Чудовище взвыло от неожиданности и боли, отпрыгнуло назад, опалив лапы.
«Не сдвинешься», – прошептала Марья, и в ее шепоте звенела сталь.
В это время Ермолай, ведя смертельный танец со вторым вурдалаком, оказался прижатым к стене. Зверь был проворен, его когти оставляли глубокие царапины на стенах и на доспехах воеводы. Палица Ермолая была тяжела, он не успевал за молниеносными атаками. Один клык уже прочертил кровавую полосу на его щеке.
Марья мельком увидела это. Не раздумывая, она сделала шаг в сторону, отвлекаясь от своего противника. Ее правая рука описала короткую дугу. Небольшой, но плотный шар алой энергии, размером с кулак, сгустился у ее ладони и рванул к вурдалаку, атакующему воеводу.
Шар ударил зверя в бок. Не с такой сокрушительной силой, как первый вихрь, но достаточно, чтобы отбросить его и дать Ермолаю мгновение передышки. Вурдалак взревел от ярости, отвлекаясь на Марью.
«Не отвлекайся, воевода!» – крикнула она, ее голос прозвучал неестественно громко и властно. «Бей! Сейчас!»
Ермолай, опытный воин, мгновенно воспользовался моментом. Он не стал размахивать палицей издалека. Он впрыгнул вперед, сократив дистанцию до нуля, и нанес короткий, но страшный по силе удар снизу вверх, прямо под челюсть чудовища. Раздался жуткий хруст. Вурдалак захрипел, золотые глаза закатились, и он рухнул на пол, обездвиженный.
Но отвлечение Марьи стоило ей дорого. Первый, тяжело раненый вурдалак, увидев ее спину, собрал последние силы. Он не побежал – он прыгнул, как разъяренный медведь, намереваясь сбить ее с ног и вцепиться клыками в шею.
Марья почувствовала движение воздуха, смертоносную тень над собой. Она начала разворачиваться, понимая, что не успевает...
«Княжна!» – истошный крик Федора. Молодой боярин, преодолев паралич страха, бросился вперед. Он не думал, действовал на чистом адреналине и... чем-то еще. Он занес свою кривую саблю и с отчаянным воплем вонзил ее в бок прыгающему вурдалаку.
Удар пришелся не в самое уязвимое место, но был достаточно силен, чтобы сбить чудовище с траектории. Вурдалак рухнул рядом с Марьей, его прыжок превратился в кувырок. Федор, не успев выдернуть саблю, был сбит с ног мощным взмахом звериной лапы и отлетел в сторону, ударившись о стену.
Этого мгновения Марье хватило. Она развернулась полностью. Алый свет в ее глазах вспыхнул так ярко, что осветил весь угол зала багровым заревом. Она подняла обе руки, ладонями к небу, а затем резко опустила их вниз, сжимая в кулаки.
«Вихрь Костей!»
Не перед ней, а вокруг упавшего вурдалака. Из пола, из стен, из самого воздуха вырвались десятки тонких, острых как иглы, алых энергетических шипов. Они сомкнулись на чудовище, как челюсти гигантской ловушки, пронзая его со всех сторон. Раздался последний, предсмертный, полный невыносимой агонии рев. Затем – тишина. Оборотень замер, пронзенный десятками кровавых игл, превративших его в жуткий памятник собственной гибели.
Марья опустила руки. Дыхание ее сбилось, на лбу выступили капельки пота, несмотря на холод из пролома. Удержание и формирование таких структур требовало огромной концентрации. Алый свет в глазах погас, оставив лишь глубокую усталость и... пустоту.
Она оглядела зал. Ермолай, опираясь на палицу, тяжело дышал, вытирая кровь с лица. Князь Всеволод, при поддержке двух бояр, подходил к ней. Федор стонал, пытаясь подняться у стены, его левая рука неестественно вывернута. Второй вурдалак лежал без движения. Глаза выживших гостей были полы страха, благоговения и немого вопроса. Но бой за терем еще не был окончен. Снаружи грохот и крики не стихали, а нарастали.
«Дочь...» – князь дотронулся до ее плеча. Его рука дрожала. Не от слабости. От эмоций, которые он не мог выразить. «Ты ранена?»
Марья покачала головой. «Нет, отец. Но они...» – она кивнула в сторону двора. «Их еще много. И они сильны. Обычные стражники не удержат».
Ермолай подошел, хромая. Его взгляд был серьезен. «Княжна. Эта сила... Она может помочь отбить стены?»
Марья закрыла глаза на мгновение. Она чувствовала пульсацию за грудиной, знакомое тепло, смешанное с горечью и давней болью. Сила Пращуров. Кровь ее матери – той самой, которую в народе шепотом называли «Лесной Ведьмой», «Дочерью Стрибога», а то и хуже. Сила, за которую ее мать была изгнана, а потом убита. Сила, которую Марья ненавидела и боялась. Но сейчас... сейчас это был единственный щит.
Она открыла глаза. В них не было ни страха, ни сомнений. Только решимость, выкованная в горниле этой кровавой ночи.
«Да, воевода. Она может. Но мне нужна высота. Крыша. И... прикрытие. Они будут метаться, как бешеные, почуяв меня».
Князь Всеволод выпрямился. На его лице появилось выражение старого воина, ведущего свою последнюю битву. «Ермолай! Собери всех, кто может держать оружие! На стены! Мы дадим княжне время!» Он посмотрел на дочь, и в его глазах, помимо тревоги, горела странная гордость. «Иди, дочь. Покажи этим тварям, что значит гнев Ярославичей!»
Марья кивнула. Она подошла к Федору, который сидел, прислонившись к стене, прижимая сломанную руку. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами – уже не со страхом, а с немым изумлением и... обожанием.
«Спасибо, Федор Борисович», – тихо сказала она. – «Ты спас мне жизнь».
Он попытался улыбнуться, но только скривился от боли. «Княжна... я...»
«Отведи его в опочивальню матери, подальше отсюда», – приказала Марья ближайшему слуге. Потом она повернулась и направилась к лестнице, ведущей на верхние ярусы терема. Ее вишневое платье было изорвано и запачкано пылью и копотью, но она шла с прямой спиной. Алый свет еще теплился где-то в глубине ее зрачков, готовый вспыхнуть с новой силой.
Наверху ее ждала крыша, лютый ветер Сиверко и стая вурдалаков, рвущихся в терем. А в груди – древний вихрь, жаждущий вырваться на волю. Битва только начиналась. Битва за терем, за жизни этих людей, и за право называть свою силу не проклятием, а оружием защиты. Оружием Княжны Кровавый Вихрь.
Эпилог: Рассвет и Тень
Крыша терема была ледяным адом. Ветер Сиверко выл, как души проклятых, срывая снежные вихри и обжигая лицо колючей изморозью. Деревянные чешуйки кровли скользили под ногами. Внизу, на дворе, кипел настоящий котел войны. Факелы метались в темноте, освещая жуткие сцены: стражники в кольчугах и стеганках, сбившись в кучки, отбивались от черных, стремительных теней вурдалаков. Звон стали, хруст костей, предсмертные крики людей и яростные рыки тварей сливались в единый кошмарный гул. Огонь от подожженных стрел лизал бревна сеней. Терем держался, но его защитники таяли.
Марья стояла на самом гребне, у резного конька, впивающегося в ночь. Вишневое платье развевалось на ветру, как окровавленное знамя. Она вдохнула ледяной воздух полной грудью, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкую ткань, но внутри нее бушевало пламя. Пламя силы, страха и ярости. Алый свет в ее глазах загорелся ровным, холодным огнем.
Они здесь. Все они. Чуют меня. Как шакалы чуют раненого оленя.
Она подняла руки. Не для широких, разрушительных вихрей. Сейчас нужна была точность. Скорость. Смертоносная эффективность. Она сконцентрировалась, ощущая потоки древней энергии, текущие по ее венам, как реки расплавленного металла. Она представляла их – тонкие, алые нити, вытягивающиеся из кончиков ее пальцев, невидимые, но смертоносные.
Внизу, у ворот, огромный вурдалак с шерстью цвета ржавчины в два прыжка достиг группы из трех стражников, отбивавшихся у баррикады из повозок. Он встал на дыбы, готовясь раздавить их своим весом.
Марья толкнула воздух перед собой. Десять алых игл-стрел, тонких как паутина, но твердых как сталь, вырвались из ее ладоней. Они пронеслись сквозь ночь почти беззвучно, оставляя лишь слабый багровый след. И вонзились в горло, глаза и грудь вурдалака. Тот захрипел, замер на мгновение и рухнул, сбив с ног одного из стражников, но уже мертвый.
На другом участке стены, где вурдалак поменьше ловко уворачивался от ударов копья, Марья сжала ладонь в кулак. Вокруг лап чудовища сгустился внезапный, плотный вихрь алого воздуха. Он не отбрасывал, а... сжимал. Как удав. Раздался треск костей. Вурдалак взвыл и затих.
Это была жуткая работа. Марья двигалась по гребню крыши, как призрак, ее руки были в постоянном движении – тычки, сжимания, разрезы воздух ребром ладони. Каждое движение – смертоносный выстрел или ловушка из сконцентрированной кровавой энергии. Она была снайпером, дирижером смерти, танцующей на краю пропасти под вой ветра. Алая аура вокруг нее пульсировала в такт ее сердцу.
Но и вурдалаки не были глупы. Они быстро поняли, откуда исходит главная угроза. Несколько черных теней оторвались от боя на дворе и, цепляясь когтями за бревна, начали карабкаться по стенам терема прямо к ней. Их золотые глаза пылали в темноте, устремленные на ее фигурку.
Марья почувствовала их приближение. Усталость давила на плечи, как свинцовый плащ. Каждый выстрел, каждая сконцентрированная вспышка силы вытягивала из нее что-то жизненно важное. Нельзя остановиться. Нельзя.
Она развернулась к стене, по которой карабкались три твари. Глубокий вдох. Руки скрестила перед грудью, ладонями наружу. Алый свет в глазах вспыхнул ослепительно.
«Вихрь Скорби!»
Не иглы. Не сжимающий поток. Из ее ладоней вырвался концентрированный луч багрового света, толщиной в руку. Он ударил в центр стены, чуть ниже карабкающихся фигур. И не просто ударил – он разрушил. Древние, смолистые бревна взорвались щепками, как под ударом тарана. Образовалась огромная дыра. Два вурдалака, не успев вцепиться, рухнули вниз с грохотом. Третий чудом удержался на краю пролома, но его передние лапы висели в пустоте. Марья не дала ему опомниться. Один точный выстрел алой иглой в глаз – и тварь сорвалась вниз.
После этого залпа Марья пошатнулась. Она упала на колени, ухватившись за скользкий конек. Темнота поплыла перед глазами. Из носа струйкой потекла теплая кровь, смешиваясь с потом на лице. Слишком много... Слишком быстро...
«Княжна! Держись!» – крик донесся снизу. Это был голос Ермолая. Он и несколько стражников, воспользовавшись замешательством вурдалаков после ее атак, оттеснили тварей от главных ворот. Воевода, весь в крови и саже, махал ей палицей. «Они дрогнули! Держись!»
Его слова подействовали как удар хлыста. Марья сжала зубы. Кровь во рту имела вкус меди и... силы. Горячей, древней, дикой силы. Силы ее матери. Силы, которая пугала, но которая была ее частью. Она встала. Медленно, с трудом, но встала. Алый свет в ее глазах вспыхнул снова, но теперь он был другим – не холодным, а яростным, почти безумным. Багровая аура вокруг нее заклубилась, как пламя.
Она подняла руки к небу, к черным, беззвездным тучам. Глубокий, хриплый крик вырвался из ее горла, смешавшись с воем Сиверко:
«Довольно!»
И она обрушила свои руки вниз.
Не луч. Не иглы. Не маленький вихрь. Весь запас сил, вся ярость, весь страх и боль вылились в один чудовищный импульс. Из точки перед ней на крыше взметнулся в небо гигантский столб алого, клокочущего вихря. Он крутился с безумной скоростью, втягивая в себя снег, щепки, камни с крыши. Он рос, расширялся, превращаясь в багровый смерч, упирающийся в самые тучи. Ветер завыл с десятикратной силой.
И этот Кровавый Вихрь... рухнул вниз. Не в одну точку, а рассыпался десятками меньших, но не менее смертоносных вихрей, которые понеслись по двору, как разъяренные духи. Они не разбирали – камень, дерево, живая плоть. Они крушили, рвали, поднимали в воздух и швыряли вурдалаков, как тряпичных кукол. Каменная ограда треснула в нескольких местах. Деревянная башня у ворот рухнула с оглушительным грохотом, похоронив под обломками нескольких тварей.
Это было апокалиптическое зрелище. Ад на земле, сотворенный руками хрупкой девушки. Рев вихрей заглушил все звуки боя. Вурдалаки, уцелевшие в этом хаосе, завыли уже не от ярости, а от первобытного ужаса. Они больше не думали о добыче. Они бежали. Бросались через разрушенные стены, в темноту леса, унося с собой страх перед алой силой, что обрушилась на них.
Вихри стихли так же внезапно, как и появились. Марья стояла на коленях на краю крыши, без сил. Алый свет в глазах погас, оставив лишь пустоту и невероятную усталость. Багровая аура исчезла. Она дрожала всем телом, кровь струилась из носа и из уголков рта. Перед глазами все плыло.
Последнее, что она увидела перед тем, как темнота поглотила сознание, был первый, слабый луч рассвета, пробивающийся сквозь тучи на востоке. И фигуру отца, взбегающего по лестнице на крышу, его лицо искажено страхом за нее.
Рассвет
Солнце, бледное и холодное, поднялось над Уралом, освещая страшную картину. Двор терема был похож на поле после битвы с нечистью. Трупы вурдалаков чернели на снегу, некоторые разорваны на части неведомой силой. Руины башни, развороченная ограда, обгоревшие бревна сеней. Стражники и уцелевшие бояре, израненные, закопченные, собирали тела погибших товарищей. Воздух был наполнен стоном раненых и запахом гари, крови и... чего-то странного, озона и железа, что осталось после алых вихрей.
Марья очнулась в своей светлице. Она лежала в мягкой постели под горностаевой шубой. Голова гудела, как набатный колокол, все тело ныло, будто ее переехала телега. На тумбе у кровати стоял кувшин с водой и чаша с дымящимся отваром, пахнущим горькими травами. В кресле у печи дремала старая нянька Агафья.
«Няня...» – голос Марьи был тихим и хриплым.
Старуха вздрогнула и открыла глаза. «Ох, родимая! Проснулась! Слава Перуну да Велесу!» – она засуетилась, поднося к губам Марьи чашу с отваром. «Пей, дитятко, пей. Отходишь ты. Силы твои великие, да и цена им велика...»
Марья сделала несколько глотков горьковатой жидкости. Она помнила все. И пир, и страх, и боль, и неистовую ярость Кровавого Вихря. И те взгляды... Ужас. Благоговение. Отчуждение.
«Отец? Воевода?»
«Живы, родная. Живы, слава Богам. Князь отделался ушибами. Воевода Ермолай – порезами да сломанным ребром, но лекарь говорит, заживет. Федор Борисович... руку ему вправили, отлеживается». Агафья помолчала, ее старые глаза изучали лицо Марьи. «Они были тут... и князь, и воевода. Сидели у твоей постели. Воевода... он тебя не боится, кажись. Уважает».
В дверь постучали. Тихо, но настойчиво. Вошел князь Всеволод. Он выглядел постаревшим на десять лет, но держался прямо. За ним, опираясь на палку, но с привычной суровой выправкой, шагнул воевода Ермолай. Его щека была перевязана, но взгляд был ясен и оценивающ.
«Дочь...» – князь подошел к кровати, его рука дрогнула, прежде чем он положил ее на ее лоб. «Как ты?»
«Жива, отец», – прошептала Марья. – «Остальные?»
«Шестеро стражников погибли. Трое бояр. Раненых много», – ответил Ермолай. Его голос был ровным, без тени осуждения, лишь констатация факта. «Без тебя... погибли бы все».
Наступила неловкая пауза. Князь смотрел на дочь, и в его глазах боролись отцовская любовь, страх перед ее силой и горечь от раскрытой тайны.
«Мать...» – начал он, голос сорвался. – «Ее сила... Она в тебе. Ты ее... контролируешь?»
Марья закрыла глаза. Контролирую ли? Сегодня она выпустила ее. Как дикого зверя. И этот зверь спас жизни, но и натворил разрушений. Он был частью ее. Неотъемлемой и пугающей.
«Я... стараюсь, отец. Я боялась ее. Ненавидела. Но теперь...» – она открыла глаза, глядя прямо на него и на воеводу. – «Теперь я знаю, зачем она мне дана. Чтобы защищать. Наш дом. Наших людей».
Ермолай кивнул, коротко и твердо. «Сила – это меч, княжна. Меч не бывает добрым или злым. Важно, в чьей он руке и за что сражается. Сегодня твой меч спас Русь Ярославичей». Он сделал паузу. «Воевода из стольного града... он привез не только приветы. Он привез предупреждение. Из темных лесов на востоке приходит что-то. Что-то древнее и злое. Оно стряхивает сон и поднимает слуг. Вурдалаки... были лишь первыми ласточками».
Марья почувствовала, как холодный комок страха снова сжал ее сердце. Но вместе с ним... пришло и что-то иное. Чувство цели. Признания. Ее сила, ее проклятие, было нужно. Не для того, чтобы прятаться, а чтобы сражаться.
Она встретила взгляд воеводы. В ее темно-синих глазах, усталых и запавших, не было алого огня. Но была стальная решимость.
«Значит, я должна быть готова, воевода», – сказала она тихо, но так, что слова прозвучали как клятва. – «Обучайте меня. Военному делу. Стратегии. Всему, что нужно воину. Я больше не просто княжна Марья».
Она посмотрела в окно, на заснеженный, израненный двор, на поднимающееся солнце. Тень древнего зла ложилась на границы их мира. Но теперь у них был свой щит. И меч.
«Я – Кровавый Вихрь. И я защищу то, что мне дорого».
В светлице воцарилась тишина. Князь Всеволод опустил голову, смахивая набежавшую влагу с глаз. Старая няня Агафья перекрестилась, шепча молитву древним богам и новому Христу. Воевода Ермолай выпрямился во весь свой немалый рост, глядя на хрупкую девушку в кровати с тем же выражением, с каким смотрел на испытанных ветеранов. В нем читалось уважение и... обреченная готовность к новой, еще более страшной войне.
Рассвет над теремом князя Ярославича был холодным и ясным. Но в воздухе, помимо запаха пепла и крови, витало что-то новое. Ожидание. И имя этому ожиданию было – Княжна Кровавый Вихрь.