Хотя Рождество традиционно ассоциируется с праздником, подарками, шумными застольями и теплом семейных встреч, истоки особой традиции рождественских рассказов — той, что сегодня формирует значительный культурный пласт в прозе, поэзии, драматургии и кинематографе — лежат в одной конкретной повести. Эти истории, где герои сначала погружаются в глубокий моральный или материальный кризис, который усугубляется до невыносимой точки, а затем чудесным образом разрешается к лучшему, берут своё начало с «Рождественской песни в прозе».
Каждый из нас, даже если не питает особой любви к этой повести, осознаёт её колоссальное влияние: без неё не существовало бы всеми любимых картин вроде «Иронии судьбы» или «Реальной любви». За это мы, безусловно, благодарны Чарльзу Диккенсу. Однако немногим известно, что свою волшебную историю он создавал под давлением серьёзных финансовых трудностей. В тот момент, когда Диккенс приступил к работе над «Рождественской песнью в прозе», в его семье появился малыш. Одновременно с этим продажи романа «Мартин Чезлвит», публиковавшегося в формате журнального сериала, неуклонно падали, а долги молодой семьи достигли астрономической для их тогдашнего положения суммы — 270 фунтов. Таким образом, основной мотивацией для написания этой рождественской повести было стремление погасить долги. Крайне ограниченный во времени, он умудрился завершить рукопись всего за шесть недель. Хотя Диккенс всегда отличался невероятной скоростью работы — полгода на роман считалось для него нормой, а монументальный по объёму «Дэвид Копперфильд» был написан всего за десять месяцев — в данном случае физическое и нервное переутомление оказалось столь велико, что сказалось на его здоровье. У тридцатилетнего писателя развился нервный лицевой тик, который сам он ошибочно списывал на ревматизм. Чтобы справиться с колоссальным напряжением, испытываемым во время работы над повестью, Диккенс «выхаживал» себя: завершив дневную норму, он отправлялся в долгие прогулки, скорее напоминавшие изнурительные походы, иногда преодолевая по десять-пятнадцать миль.
Что ж, чудо, пусть даже Рождественское, не всегда предстаёт в пушистом обличье; чаще всего оно весьма сурово. Вдохновение, посещая творца, редко заботится о его комфорте. Тем не менее, Диккенсу удалось невероятное: он переплавил то, что любого другого заставило бы страдать, в чистое искусство и неиссякаемый источник читательской радости. Более того — и это его важное преимущество — он умел извлекать звонкую монету из особенностей собственного мировосприятия. Ведь в конечном итоге «Рождественская песнь в прозе» принесла ему 240 фунтов только за первую публикацию, не считая дальнейших переизданий, постановок и общего роста популярности. По воспоминаниям самого Диккенса, когда он закончил последнюю страницу «Рождественской песни» и, подчеркнув слово «Конец» тремя выразительными чертами, отложил перо, то тут же предался безудержному вихрю вечеринок, представлений и танцев, словно опасаясь, что иначе сам рискует превратиться в Эбенизера Скруджа.
В русской литературе второй половины XIX века получила широкое распространение традиция авторского рассказа, пришедшая в Россию из Европы вместе с обычаями светского празднования. Почти все крупные писатели той эпохи, активно сотрудничавшие с периодическими изданиями, создавали святочные рассказы. Среди них — Николай Лесков, Михаил Салтыков-Щедрин, Глеб Успенский, Антон Чехов, Дмитрий Мамин-Сибиряк, Владимир Короленко, Павел Засодимский, Леонид Андреев, Максим Горький. Например, в рождественских выпусках журналов «Игрушечка» и «Задушевное слово» были опубликованы известные рассказы Николая Лескова: «Христос в гостях у мужика», «Неразменный рубль», «Дурачок». В свою очередь, Павел Засодимский в 1883 году
Часто такие святочные рассказы создавались не столько для развлечения, сколько для поучения детей. Авторы мастерски обращались к христианским темам, преобразуя их в простые и понятные детям истории. Формат святочного рассказа идеально подходил для образовательных целей, поскольку в него органично вписывались важные темы нравственности, святости, доброты, самопожертвования и честности.
Так или иначе, сегодня у нас есть целый кладезь рождественских повестей, в которых, по меткому замечанию Честертона, заключено «Огромное количество снега, дождя, тумана и счастья».
