С самого начала я понимала, что не стоит ждать особой заботы или нежности — мы никому не были нужны.
Воды отошли ночью. В приемном отделении меня приняли спокойно, правда, медсестра вела себя странно, будто в полубессознательном состоянии. Клизма, о которой так много пугающих рассказов, оказалась не такой страшной. Затем меня перевели в предродовую палату. Осматривал известный врач-мужчина — грубый и резкий. Я была рада, что рожать буду не у него.
Схватки начались сразу, с интервалом в минуту. Когда раскрытие достигло 5 см, терпеть стало невыносимо. КТГ оказалось настоящим испытанием. Чтобы справиться с болью, я кричала и плакала, за что медперсонал прозвал меня «плаксой». Врач вела себя раздраженно, но мне было настолько плохо, что я просто не реагировала. Хорошо хоть в палату ко мне никого не подселили — за это хотя бы спасибо.
Я просила эпидуральную анестезию, но мне отказали. Вместо этого вкололи тр**адол — должно было помочь уснуть, но облегчения не пришло. Сделали второй укол, а затем какие-то «витамины для ребенка». Когда я спросила, что именно мне вводят, акушерка посмотрела на меня так, будто я задала неприличный вопрос. После укола я почувствовала себя пьяной, начались галлюцинации: провалы в сон, странные образы перед глазами — и снова схватка. Проверяли меня редко.
Потуг я не чувствовала вовсе. Когда принесли КТГ в очередной раз, врач наконец догадалась осмотреть меня — оказалось, головка ребенка уже на выходе. Сказали тужиться прямо на кровати, и я подумала, что рожу здесь же. Но потом повели на кресло. Я была в полубреду, мысли путались, в голове мелькали какие-то обрывки — например, о тапочках. Схватки пропали, вероятно, от стресса. Поставили окситоцин — больно, рука посинела. Врачи между собой обсуждали отдых и шашлыки, а я безуспешно пыталась привлечь их внимание своими схватками.
— Если не будешь тужиться, будем резать, — предупредили меня.
Я рыдала от бессилия, от обиды, от того, что не могла родить. Врач издевательски поинтересовалась:
— Ань, у тебя бывают запоры? Если бы были, знала бы, как тужиться.
Я не могла говорить, только кивала. Сделали эпизиотомию. Акушерка спросила у врача разрешения «выдавить» ребенка — и та согласилась. Хрупкая женщина ростом 160 см так надавила мне на ребра, что у меня перехватило дыхание, а глаза чуть не вылезли из орбит. Ребенка буквально выдавили. Треснуло ребро…
Малыш прошел быстро, спровоцировав внутреннюю гематому и множество мелких разрывов. Зашивали почти без анестезии — две недели я не могла нормально сидеть. Это нельзя было назвать родами — ребенка просто достали.
Голова у малыша была треугольной формы. Месяц он кричал, отказывался от груди. Консультант по ГВ заметил, что плач нетипичный, и посоветовал показать ребенка врачу. Оказалось, кости черепа были сдавлены, как «крыша домика». Со временем это прошло бы само, но только через три месяца. В роддоме никто не сказал, что это ненормально. Это мой первый ребенок — мы видели, что форма головы странная, но доверяли врачам. Конечно, выдавливание — это уголовно наказуемо, но кто будет разбираться? Выписали — и ладно.
Кормлению не научили — ребенка приносили уже накормленным. Один раз просто зажали грудь между пальцами, как ножницами, и сунули в рот — видимо, чтобы я отстала. Естественно, грудное вскармливание не сложилось. Месяц слез — и переход на смесь. Я чувствовала себя ужасной матерью.
Тогда мне казалось, что так и должно быть — родила, и хорошо. Но через год я снова оказалась в роддоме. Было страшно, ведь я знала, что меня ждет. Однако вторые роды прошли быстро и легко — я не кричала, врачи обращались ко мне ласково. Тр**адол вкололи всего один раз, и я оставалась в сознании. Врач даже призналась, что он вообще никому не помогает…
В этот раз я родила сама и гордилась собой. Эпизиотомию сделали, но, видимо, за «хорошее поведение» наложили косметический шов. Я смогла сесть уже на второй день. Пока зашивали, мне принесли ребенка, чтобы он лежал рядом и отвлекал от боли.
Только после этого я осознала, насколько ужасными были первые роды. Хотя, конечно, бывает и хуже…