«Руси есть веселие пити…»
Так складно сказал князь Владимир Святой, Креститель Руси. Слова эти были произнесены им во время беседы с мусульманскими послами, пришедшими в Киев из соседней с Русью Волжской Болгарии и уговаривавшими русского князя принять мусульманскую веру: «Ты, княже, мудр и разумен, а закона не знаешь…» Владимир внимательно выслушал проповедников, но не всё из сказанного ими пришлось ему по душе. О «питии» же, то есть о запрете на употребление вина, сказал так: «Руси есть веселье питье (пити. — А. К.), не можем без того быти». На этом его разговор с мусульманскими проповедниками завершился.
Так — на первый взгляд, не слишком серьёзно — была обозначена причина, по которой Русь отвергла ислам и обратилась к иному, христианскому учению.
Сохранённые летописью слова князя Владимира давно уже стали хрестоматийными. Обычно их вспоминают тогда, когда рассуждают об извечном русском пороке — пьянстве. Одних эти слова убеждают в том, что пьянство неискоренимо — ибо идёт оно от Владимира «Красна Солнышка» и сколько быть Руси, столько быть и «веселию» и питию русских людей. Другие, напротив, полагают слова летописца выдумкой, но когда и с какой целью внесены они в летопись, не знают.
Между тем смысл летописной фразы не разъяснён до сих пор.
Сначала о терминах. Слово «питие» имело в древнерусском языке более широкий смысл, чем ныне. «Пить», «питать», «пища» — слова с одним корнем и близким значением. Если переводить летописное «Руси есть веселие пити» на современный русский язык по смыслу, то лучше всего это сделать так: «Руси есть веселие пировать».
Впрочем, сам смысл от этого не меняется. «Веселие» всухомятку не бывает. Тем более во времена Владимира. Знаменитые пиры этого князя воспеты и древнерусскими летописцами, и сказителями русских «стáрин» (былин). Были пиры эти исполнены и «веселием», и удалью, и небывалым размахом и изобилием, так что упиваться — в самом прямом, современном значении этого слова — случалось и самому князю, и всей его дружине, и не однажды.
Но пир — не только и не столько упивание и объедание. В дохристианском славянском обществе пиры были ритуальным действием, одним из важнейших элементов языческого культа. Их основа — вкушение мяса жертвенного животного. Это не только сплачивало участников пиршества, но делало их, по существу, единым целым, породняло друг с другом, а всех вместе — с тем божеством, которому приносилась жертва. Ибо плоть убитого и съеденного животного становилась плотью каждого из них. То же относилось и к употреблению живительной и веселящей влаги — браги, хмельного мёда, пива, обладавших в глазах язычников очевидными магическими свойствами. Во времена Владимира первоначальный смысл обряда уже забывался, но ритуальный характер самого действа, несомненно, осознавался его участниками.
Слова Владимира о «питии» не так легкомысленны, как могут показаться. Несомненно, они имели в виду и ритуальный, традиционный для Руси аспект пиршественного действия. Русь не могла в одночасье порвать со своим языческим прошлым, с устоявшимся строем жизни, одним из важнейших элементов которого и было пиршество с присущими ему «веселием» и «питием».
А именно этого в обязательном порядке требовал ислам. Возникший позднее других мировых религий он с большей нетерпимостью, нежели христианство, относился к традиционным языческим культам, более жёстко регламентировал внешний образ жизни своих приверженцев. И именно эта нетерпимость ислама, а не один только запрет на употребление алкоголя (нередко нарушавшийся в мусульманском мире уже в те времена), прежде всего и не устроила князя Владимира. Он выбирал такую религию, которая сплачивала бы, а не разъединяла подданных его формирующегося государства, обеспечивала определённую стабильность в обществе. И христианство — с присущими ему начатками внешней терпимости, настроенности на просвещение, а не принуждение — более всего подходило ему и в этом (хотя и не только в этом) отношении.
(Христианство того времени хотя и безусловно осуждало разного рода «игрища» как очевидный элемент языческого культа, всё же более терпимо относилось к традиционным пирам. В 80-е годы XI века, то есть спустя столетие после Крещения Руси, киевский митрополит грек Иоанн II так рекомендовал поступать священникам: если уж им случилось оказаться на мирском пиру, то они должны «благообразно и с благословением» принять предложенное угощение; но когда войдут скоморохи с «играньем, и плясаньем, и гуденьем», подобает встать и удалиться, «да не осквернят чувства виденьем и слышаньем».)
В подтверждение своей мысли приведу пример, показывающий, сколь различным было отношение к языческому прошлому в странах, только что принявших христианство или ислам.
Киевский митрополит Иларион, автор знаменитого «Слова о законе и благодати» (40-е годы XI века), восхваляя подвиг равноапостольного князя Владимира, Крестителя Руси, подчёркивал, что «не в худой и неведомой земле» владычествовали его предки, но в земле Русской, «что ведома и слышима есть всеми четырьмя концами земли»; сам же «великий каган нашей земли Владимир» — «славный, будучи рождён от славных, благородный — от благородных», «внук старого Игоря, сын же славного Святослава». Его подвиг, равно как и подвиг всей Русской земли, повернувшейся к свету христианской веры, не есть бесповоротный разрыв со своим прошлым, но есть продолжение славных деяний прежних правителей Русской земли, делавших всё возможное для блага своего Отечества.
Совсем не то видим в соседней с Русью Волжской Болгарии. Арабский дипломат и путешественник Ахмед Ибн Фадлан, посетивший Волжскую Болгарию в 921—922 годах и наставлявший в исламе болгарских царей, оставил подробную книгу о своём путешествии на Волгу. Вот запись его беседы с болгарским царем «Алмушем, сыном Шилки». Алмуш спрашивал образованного араба, как подобает правильно упоминать на молитве своё имя. Ибн Фадлан отвечал так: «Посредством упоминания твоего имени и имени твоего отца». Далее цитирую «Книгу» Ибн Фадлана:
«Он (царь. — А. К.) сказал: “Но ведь отец мой был неверным, и я не хочу упоминать его имени на минбаре; и я также был неверным, — и я не хочу, чтобы упоминалось моё имя, так как тот, кто дал мне имя, был неверным. Однако, как имя моего господина, повелителя правоверных (то есть багдадского халифа, Джафара ал-Муктадира. — А. К.)?” Я сказал: “Джафар”. Он сказал: “Подобает ли, чтобы я назвался его именем?” Я сказал: “Да”. Он сказал: “Итак, я уже дал себе имя Джафар, а имя своему отцу Абдаллах”…»
Как свидетельствует Ибн Фадлан, с того времени молитва болгарского царя Алмуша звучала так: «О Аллах! Сохрани в благополучии раба Твоего Джафара Ибн Абдаллаха, повелителя булгар…»
Напомню, что и Владимир при крещении получил новое имя — Василий, данное ему, по-видимому, в честь тогдашнего императора Византии. Но употреблялось это имя крайне редко — его не знают даже составители русской летописи. В течение нескольких столетий на Руси было принято давать ребёнку два имени — одно крестильное, другое славянское, традиционное, и далеко не сразу первое вытеснило второе. В княжеской, наиболее образованной среде это произошло окончательно только к XIV веку. «Обратное» же переименование — то есть отказ от имени отца — было совершенно немыслимо.
Опубликовано: Карпов А. Ю. Исследования по истории домонгольской Руси. М., 2014. С. 318—321.