продолжаем публикацию разбора событий февраля 17 историком К.М. Александровым. предыдущая часть тут/
............
Высочайший доклад Главнокомандующего армиями Северного фронта генерала от инфантерии Николая Рузского начался в 9. 30 утра. Рузский, сохраняя внешнюю сдержанность, передал Государю ленту, содержавшую его драматический диалог с Председателем Думы Михаилом Родзянко.
Император внимательно и молча прочитал поданный текст. Подробности дальнейшего разговора мы знаем лишь в пересказе Рузского третьему лицу — оба вполне могут быть субъективны.
Очевидными нам представляются следующие положения.
Перспектива возможного отречения от престола оказалась для Николая Александровича столь же неожиданной, как и для самого Рузского во время его утренних переговоров с Родзянко. Династический вопрос, действительно, встал очень остро. Скорее всего, именно об этом и шла речь.
Вместе с тем проблема рассматривалась Николаем Александровичем не столько в политической, сколько в морально-нравственной плоскости: мог ли православный монарх в принципе отказаться от властного бремени и принятого на себя служения, а также — в какой степени требование об отречении пользовалось общественной поддержкой?..
Естественно, что Государь сомневался и оказался перед очень трудной дилеммой. Никакие социологические опросы в той беспрецедентной обстановке были невозможны.
В известной степени их заменило обращение начальника Штаба Верховного Главнокомандующего к фронтовым командующим.
В конце доклада, вероятно ближе к 11 утра, Рузскому вручили срочную депешу, пришедшую в Псков из Ставки. Генерал прочитал её Государю вслух и, прежде чем отвечать, попросил время на размышление. Император тоже хотел обдумать ситуацию — и с тем отпустил докладчика.
Депеша, которую получил из Ставки Рузский, была знаменитой телеграммой № 1872 за подписью генерала от инфантерии Михаила Алексеева. Составил её генерал-квартирмейстер Ставки, Генерального штаба генерал-лейтенант Александр Лукомский, но подписал текст Алексеев.
В телеграмме отправленной в 10. 15. командующим фронтами и флотами содержалось краткое изложение уже известных нам переговоров между Рузским и Родзянко. От себя Алексеев добавил:
«Теперь династический вопрос поставлен ребром, и войну можно продолжать до победоносного конца лишь при использовании предъявляемых требований относительно отречения от престола в пользу сына при регентстве Михаила Александровича.
Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения, и каждая минута дальнейших колебаний повысит только притязания, основанные на том, что существование армии и работа железных дорог находятся фактически в руках петроградского Временного правительства.
Необходимо спасти Действующую армию от развала, продолжать до конца борьбу с внешним врагом, спасти независимость России и судьбу династии нужно поставить на первом плане хотя бы ценой дорогих уступок».
И далее следовало: «Если Вы разделяете этот взгляд, то не благоволите ли телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу Его Величеству».(с)
Телеграмма № 1872 служит еще одним бесспорным аргументом, опровергающим все конспирологические теории современных «черносотенцев».
Истерические завывания о «жидо-масонском» или «генеральском» заговоре против императора Николая Александровича скрывают лишь обыкновенное невежество и дремучесть.
Между тем при оценке исторических событий и мотивов сложного человеческого поведения христианин особенно нуждается в трезвом и спокойном отношении к предмету своих размышлений.
Мы видим, что никакого спланированного «генеральского заговора» с целью принуждения Государя к отречению от престола не существовало.
Позиция генералитета — в первую очередь Алексеева — менялась под влиянием поступавших известий о расширении революционных беспорядков в столичных центрах.
Напомним читателю по дням, как это происходило:
27 февраля — Алексеев, по словам Государя, считает необходимым лишь назначить очень энергичного человека, чтобы заставить министров работать». Главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал от кавалерии Алексей Брусилов полагал, что следует отправить князя Николая Голицына в отставку и сформировать правительство, которое бы пользовалось общественным доверием». Главнокомандующий армиями Западного фронта генерал от инфантерии Алексей Эверт заявил, что в политику не мешается и судить ни о чем не может.
Остальные — пассивны.
Ни о каком отречении речи нет.
28 февраля — Алексеев выступает за достижение компромисса с Думой ради того, чтобы Смута не перекинулась из тыла в Действующую армию. Компромисс, по мнению начальника Штаба, мог заключаться в том, чтобы Государь, уехавший в Царское Село, и Родзянко, возглавивший Временный комитет Думы вместо исчезнувшего правительства Голицына, полюбовно договорились о составе нового кабинета.
Ни о каком отречении речи нет.
1 марта, утро — Алексеев поддерживает проект «министерства доверия» и готов умолять монарха «поставить во главе правительства лицо, которому бы верила Россия». В тот же день командующий Балтийским флотом вице-адмирал Адриан Непенин телеграфировал в Ставку Алексееву, высказав категорическое мнение о необходимости пойти на уступки Думе. Непенин по собственному почину, чтобы умиротворить страсти на кораблях, приказал объявить матросским командам сообщение Родзянко о создании Временного комитета Государственной Думы.
Ни о каком отречении речи нет.
1 марта, поздний вечер — Алексеев полагает, что выход из кризиса заключается в создании «ответственного министерства» и в передаче Думе права по формированию правительства.
Ни о каком отречении речи нет.
2 марта, утро — позиция Алексеева изложена в телеграмме № 1872. Под влиянием последних известий, поступивших в Ставку из Пскова, генерал заявлял: «Необходимо спасти Действующую армию от развала, продолжать до конца борьбу с внешним врагом, спасти независимость России и судьбу династии нужно поставить на первом плане хотя бы ценой дорогих уступок».
Итак, Алексеев считал, что в сложившейся ситуации ценой «дорогих уступок» — Государю и высшему генералитету — следовало спасать Россию и династию. Никаких других мотивов, тем паче тайных корыстных намерений, в этом искреннем порыве не было.
Ответы от Главнокомандующих армиями Кавказского, Юго-Западного и Западного фронтов стали приходить в Ставку в ближайшие часы.
Великий князь Николай Николаевич (Младший), бывший Верховный Главнокомандующий в 1914–1915 годах:
«Я, как верноподданный считаю, по долгу присяги и по духу присяги, необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего Наследника, зная чувство святой любви Вашей к России и к Нему.
Осенив себя крестным знамением, передайте ему Ваше наследие».
Генерал Брусилов:
«Прошу Вас доложить Государю Императору мою всеподданнейшую просьбу, основанную на моей преданности и любви к родине и царскому престолу…отказаться от престола в пользу Государя Наследника Цесаревича при регентстве Великого Князя Михаила Александровича».
Генерал Эверт:
«Безгранично преданный Вашему Величеству верноподданный умоляет Ваше Величество, во имя спасения родины и династии, принять решение, согласованное с заявлением Председателя Государственной Думы, выраженным им генерал-адъютанту Рузскому, как единственно, видимо, способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии».
Более других молчал помощник Августейшего Главнокомандующего армиями Румынского фронта генерал от кавалерии Владимир Сахаров, ожидавший реакции других старших начальников. Наконец, и он прислал пространный ответ с поношениями по адресу Родзянко, который, тем не менее, заканчивался так:
«Я, непоколебимо верный подданный Его Величества, рыдая, вынужден сказать, что, пожалуй, наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности продолжать биться с внешним врагом является решение пойти навстречу уже высказанным условиям, дабы промедление не дало пищу к предъявлению дальнейших и ещё гнуснейших притязаний».
Вечером, когда вопрос об отречении давно решился, пришла телеграмма от вице-адмирала Непенина:
«С огромным трудом удерживаю в повиновении Флот и вверенные войска…
Всеподданнейше присоединяюсь к ходатайствам Великого Князя Николая Николаевича и Главнокомандующих фронтами о немедленном принятии решения, сформулированного Председателем Думы.
Если решение не будет принято в течение ближайших же часов, то это повлечет за собой катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей родины».(с)
Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Александр Колчак никакой телеграммы 2 марта не прислал. Он занял неопределенную позицию и лишь через сутки сделал запрос о необходимости немедленного разъяснения войскам и населению неотложного вопроса о том, кем и как отныне управляется Россия.
В 14 часов Рузский вновь прибыл к Государю, попросив разрешения пригласить также генерала от инфантерии Юрия Данилова, исполнявшего должность начальника штаба Северного фронта, и генерала от инфантерии Сергея Саввича - главного начальника снабжений армий Северного фронта.
Начался мучительный разговор на тему, которая была поднята утром…
Примерно через полчаса поступил ворох лент из Ставки — ответы Великого Князя Николая Николаевича, генералов Брусилова, Эверта и Сахарова с сопроводительной телеграммой Алексеева, докладывавшего телеграммы старших начальников на Высочайшее имя.
В связи с изложенными событиями возникает целый ряд важных вопросов.
Во-первых, можно ли считает предосудительным тот факт, что Алексеев познакомил других командующих с содержанием переговоров между Родзянко и Рузским?
Во время утреннего разговора с Рузским император не выразил ни малейшего неудовольствия по этому поводу.
В дневнике Николай Александрович записал:
«Утром пришел Рузский и прочёл свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, т. к. с ним борется соц.[иал]-дем.[ократическая] партия в лице рабочего комитета.
Нужно мое отречение.
Рузский передал этот разговор в ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2½ ч. пришли ответы от всех.
Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг».(с)
Более того, в следующей записи от 4 марта Государь назвал Алексеева "добрым".
Обстановка в столице выглядела настолько сложной, что её сокрытие и от монарха, и от старших начальников Алексеев рассматривал как преступное поведение, способствующее дальнейшему развитию анархии. Поэтому оповещение старших начальников о той дилемме для русской верховной власти, которая возникла ночью и ранним утром 2 марта, автор настоящих строк предосудительным не считает.
Во-вторых, какими мотивами руководствовались /могли бы руководствоваться по мнению нынешних конспирологов. прим. авт. /старшие начальники, включая Алексеева, поддержав идею «дорогих уступок» — то есть отречения императора Николая Александровича?
Рассмотрим разные варианты.
1. Намеревались ликвидировать самодержавную монархию в угоду либеральной думской оппозиции.
Абсурд. Россия перестала быть самодержавной (абсолютной) монархией в классическом смысле этого слова в 1905–1906 годах, когда Государь даровал законодательные права Государственной Думе, и эта новая форма получила закрепление в Основном Своде Законов.
2. Намеревались лишить монарха исполнительной власти в угоду либеральной думской оппозиции.
Абсурд. Мы видим, что Алексеев поддержал концепцию «ответственного министерства» лишь поздним вечером 1 марта — как политического средства, ещё способного, как казалось, умиротворить революционные страсти в Петрограде, Москве и на Балтийском флоте. К утренним часам 2 марта Николай Александрович давно согласился даровать «ответственное министерство». Поэтому этот вопрос не имел никакого значения для рассылки Алексеевым телеграммы № 1872 и генеральских ответов.
3. Намеревались ликвидировать монархию в принципе и осуществить переход к республиканскому строю.
Абсурд. Из текстов телеграмм следует, что результатом отречения становилась передача престола Наследнику, Цесаревичу Алексею Николаевичу при регентстве Великого князя Михаила Александровича.
Существовала ли альтернатива отречению?
Да, существовала: непредсказуемая кровавая война Действующей армии — против Петрограда и Москвы при сомнительном нейтралитете остальной России.
Одновременно пришлось бы удерживать боевую линию, решать вопросы бесперебойного снабжения войск, сохранить дисциплину в тыловых гарнизонах и вести подготовку к апрельскому наступлению.
Как старшие начальники, ещё не знавшие о публикации в Петрограде «Приказа № 1», могли оценивать возможные риски в случае согласия на штурм революционных столиц?
а) Кто лично возьмет на себя ответственность за неизбежную кровь?
б) Сохранят ли войска дисциплину при соприкосновении с восставшими?
в) Какое впечатление произведут на армию и офицерский корпус военного времени неизбежные расстрелы, виселицы и трупы на улицах в собственном тылу?
г) Пощадят ли революционеры Царскую семью в Царском Селе? И других представителей династии — в Петрограде? А если беспорядки достигнут Киева?
д) Как отреагирует австро-германский противник на усобицу в тылу Восточного фронта?
е) Как отразится штурм революционных столиц на работе военных предприятий и государственных учреждений?
ж) Как отнесутся к усобице союзники?
И, наконец, последний риск — согласится ли армия образца зимы 1917 года безропотно проливать свою и чужую кровь во имя защиты старого порядка, психологически подорванного задолго до революционных беспорядков?
Вопрос не праздный.
Вот что записал 2 марта в своем дневнике Лев Тихомиров — идейный монархист и защитник монархической государственности:
«Можно надеяться, что Временное правительство поддержит порядок и защиту страны. Если это будет так, то нужно будет признать, что переворот произведен замечательно ловко и стройно. Впрочем, ясно, что бесконечно громадное большинство народа за переворот. Видно всем уже надоело быть в страхе за судьбы России. Несчастный Царь, может быть, — последний. Я думаю, однако, что было бы практичнее ввести Монархию ограниченную. Династия, видимо, сгнила до корня. Какое тут Самодержавие, если народу внушили отвращение к нему — действиями же самого Царя.
Посланники Французский и Английский признали Временное правительство.
Теперь вопрос идет о существовании страны. Угрожает страшная Германия, а мы по уши сидели в измене, самой несомненной. Этот переворот должна бы была сделать сама династия, если бы в ней сколько-нибудь осталось нравственной живой силы. Но наличность условий привела к иному исходу».
А далее в дневнике Тихомирова следуют грустные строки:
«Действительно, — ужасная была власть. Если только Временное правительство окажется прочным (что, по-видимому, несомненно), — то падение Николая II будет встречено радостью по всей России. Я думаю, что основная причина гибели Царя — его ужасная жена. Но, конечно, не погибать стране из-за неё… А он был под башмаком. И то удивительно, что так долго терпели».
Мы не будем здесь разбирать рассуждения Тихомирова и выяснять, в какой степени, как современник эпохи, он оказался справедлив или несправедлив. Для нас важнее другое: именно в такой психологической атмосфере генералам пришлось бы начинать войну против революционных столиц.
Итак, выбор выглядел очевидным.
На одной чаше весов — сумма всех вышеописанных рисков.
На другой — смена Царствующего лица на престоле. «Всего лишь».
Таким образом, 2 марта 1917 года старшие начальники Армии, включая генерала от инфантерии Михаила Васильевича Алексеева, соглашаясь на «дорогие уступки», руководствовались в сложившейся конкретной ситуации единственным мотивом — наименьшим злом.
Отречение в пользу Алексея Николаевича — невинного ребёнка —сохраняло престол, династию, преемственность власти и предотвращало кровавую усобицу.
Кроме того, в глазах генералов особое значение приобретал ещё один важный аргумент. Армия была связана присягой, кроме Государя, ещё и Наследнику — следовательно, переход престола Алексею Николаевичу даже на короткий миг никак не разрушал присяги и той морально-религиозной ответственности, которая связывала всех воинских чинов.
Никаких признаков «измены» или «предательства» нет и в том, что старшие начальники посмели высказать своё мнение по поводу сложившейся тяжелой ситуации.
Каждый из них, по букве и духу данной присяги, обязался заботиться о благе российского государства и «во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному офицеру надлежит». По присяге же «об ущербе же Его Величества интереса, вреде и убытке» каждый из них обязался докладывать — а в данном случае речь шла и об интересах Наследника.
Никто из генералов или вице-адмиралов не отказывал Государю в повиновении или выполнении отданных приказов. Но приказы не отдавались — в дневные часы Николай Александрович искал выход, казавшийся ему наименее болезненным. Вполне возможно, что идея отречения показалась даже более приемлемым выходом, чем превращение в конституционного монарха.
Примерно в 14. 30. Рузский положил перед Государем телеграфные ленты и попросил их прочесть.
Алексеев в сопроводительной телеграмме докладывал:
«Умоляю безотлагательно принять решение, которое Господь внушит Вам… Промедление грозит гибелью России. Пока армию удаётся спасти от проникновения болезни, охватившей Петроград, Москву, Кронштадт и другие города.
Но ручаться за дальнейшее сохранение военной дисциплины нельзя.
Прикосновение же армии к делу внутренней политики будет знаменовать неизбежный конец войны, позор России, развал её. Ваше Императорское Величество горячо любите родину и ради её целости, независимости, ради достижения победы соизволите принять решение, которое может дать мирный и благополучный исход из создавшегося, более чем тяжелого положения…
Ожидаю повелений».(с)
Рузский резюмировал: спасительно лишь отречение.
В том же духе высказались два других генерала — Данилов и Саввич.
Очевидно, что солидарная позиция генералитета произвела на монарха очень сильное впечатление, предопределив его выбор. После небольшой паузы Николай Александрович произнес: «Я решился. Я отказываюсь от престола». Генералы перекрестились.
Поразительно, но один из самых важных вопросов в истории Российского государства решился менее чем за час, между 14 и 15 часами, в четверг, 2 марта 1917 года.
При этом накануне вечером вопрос о введении «ответственного министерства» решался на протяжении нескольких часов.
Беда была в том, что генералы перекрестились рано.
О дальнейших событиях — в следующий раз.