В детстве я никогда не думала, что моя бабушка больна.
Она была просто Бабушкой. Сидела у печки, вязала и рассказывала истории о своем военном детстве в глухой деревне. Иногда стук спиц убаюкивал меня, и я чувствовала, как она поправляет одеяло и нежно целует в лоб.
Однажды она перелезла через высокий забор, чтобы достать мой мяч со двора заброшенного дома.
Она научила меня плавать и кататься на велосипеде. Я до сих пор помню, как она сияла от гордости, когда я проехала на своем розовом велосипеде по узкому переулку до парка.
Я не считала бабушку больной. Но я слышала тихие разговоры родителей:
«Ей нужна помощь», — говорили они.
«Она опять в той фазе».
«А уверены ли мы, что она пьет таблетки?»
Для ребенка лекарства – это то, что сбивает температуру или лечит больное горло. Мысль, что таблетки могут влиять на настроение или поведение, просто не приходила в голову.
Да, бабушка иногда грустила – я это замечала. Жизнь была к ней неласкова. Ее муж погиб, когда моей маме не было и двух лет, и бабушка одна поднимала дочь на скромную зарплату рабочего. Позже, через несколько лет после моего рождения, она потеряла брата – он умер от рака легких.
У нее была большая жестяная коробка цвета шалфея, полная старых фотографий. Иногда она молча их разглядывала. Иногда рассказывала о тех, кто давно ушел, но для нее оставался живым.
Да, я знала о ее грусти. Грусть была частью ее так же, как звонкий смех и радость от выпечки тортов. Я не понимала, что это та грусть, что вымывает из жизни все краски.
Иногда она тосковала тихо. Иногда рыдала о бессмысленности бытия.
«Почему Господь не забирает меня?» — всхлипывала она.
Мама тогда мягко уводила меня: «Давай дадим бабушке отдохнуть пару дней».
Порой бабушка целый день без устали убиралась, а потом накрывала стол на пятерых, вся в разговорах и возбуждении. Иногда она просто не могла усидеть на месте – вставала до рассвета и крутилась до позднего вечера.
Мама волновалась. Но для меня это было просто частью ее – иногда она была невероятно счастлива и активна, а иногда – бесконечно печальна. Я была слишком мала, чтобы понять резкие перепады настроения, скачки от отчаяния до восторга. Для меня в этом не было ничего необычного.
Родители никогда не скрывали от меня бабушкину болезнь, особенно когда я подросла. Но слова они подбирали осторожно, будто пытаясь меня уберечь. Наверное, так оно и было. Ведь бабушка была моим лучшим другом. А мои родители никогда не умели говорить о чувствах. Рассказать, что самый любимый человек серьезно болен – значило столкнуться с потоком эмоций, которые они не умели (и думали, что не умею я) пережить.
К тому же, трудные темы в нашей семье не обсуждались. Мои родители были мастерами делать вид, что все в порядке, даже когда мир рушился.
В каком-то смысле, я благодарна родителям, что не говорили со мной о болезни бабушки в детстве. Хотя они и склонны были смягчать правду, но, умалчивая о деталях, они помогли мне не смотреть на бабушку через призму ее диагноза.
Для меня она никогда не была ни больной, ни здоровой. Она была щедрым, самоотверженным человеком, в глазах которого то вспыхивал восторг, то лежала пустота. У меня не было для этого названия, и оно мне было не нужно. Я принимала и любила ее такой, какая она есть, не желая изменить ее ни на миг. В детстве мне и в голову не приходило, что блеск в ее глазах – отблеск внутренней бури, что она страдает.
Я по-настоящему осознала, как больна бабушка, только в старших классах. К тому времени ее уже положили в психиатрическое отделение местной больницы.
Я до сих пор помню: свет, падающий на больничную койку через грязное окно; ее бледно-голубую ночнушку; стук деревянных башмаков в коридоре и резкие голоса медсестер.
Она улыбнулась, когда я вошла.
«Это моя внучка», — с гордостью сказала она соседкам по палате. Те не отреагировали. Одна лежала лицом к стене, другая рылась в большой сумке.
«Пойдем прогуляемся по коридору», — предложила она, будто звала на променад у моря.
Коридоры в психиатрических отделениях в наших краях грязные, как и матрасы, на которых спят пациенты. Стигма вокруг душевных болезней проникает всюду, даже туда, где, казалось бы, все должны быть равны.
Коридор был грязным. Пациенты сновали туда-сюда в поисках сигарет или собеседника. Медсестры кричали на женщину, которая хватала посетителей за рукава. Кто-то громко смеялся. Кто-то двигал кровать с невыносивым скрипом. И среди всего этого бабушка казалась спокойной и довольной.
«Думаю, меня выпишут через пару дней», — сказала она.
Бабушку госпитализировали много раз за эти годы. И даже теперь, зная о ее диагнозе и борьбе, я вспоминаю ее не как больную. Та девочка, которой я была, так и не научилась видеть в ней человека с душевным недугом. Для меня она была просто самым дорогим человеком. Иногда меланхоличным, иногда беспокойным, но всегда – любящим и любимым.
Если бы мне пришлось описать бабушку в нескольких словах тому, кто ее не знал, я бы не сказала, что она была больна или что у нее было биполярное расстройство, хотя это правда. Я бы сказала, что она обожала цветы. Описала бы вкус ее клубничного торта, который она пекла с такой любовью – для тех, кто значил для нее всё. Рассказала бы, как она любила сидеть на террасе летними вечерами, пить крепкий черный кофе и смотреть на свой сад. Она наливала мне какао в такую же крошечную чашечку, как ее, и мы говорили о том, каким было лето в ее детстве, или о том, кого я позову на день рождения.
Возможно, если бы родители говорили со мной больше или иначе о природе бабушкиной болезни, я лучше понимала бы причины ее поступков. Но стало бы от этого лучше? Она была именно той бабушкой, какая мне была нужна. И я была одним из немногих, кто никогда не определял ее через болезнь.
В мире, где до сих пор так мало понимания к людям с душевными недугами, важно говорить об этом открыто. Будучи взрослой, я этим и занимаюсь. И продолжаю согреваться теплом того детства, что прошло рядом с бабушкой – женщиной, носившей в себе и глубокую печаль, и радость, и огромную любовь к жизни.