**Место действия:** Кухня их квартиры. Поздний вечер. Сергей снимает куртку, жена (Екатерина Петровна) ставит перед ним чай.
**Екатерина Петровна:** Ну что, супруг мой блудный, скитания твои театральные свершились? Принес ли ты в доме сей сейф души твоей впечатленья яркие? Или, как Чацкий, «мильон терзаний» обрел? *(Подносит чайник, изящным движением наливая.)*
**Сергей:** *(Вздыхает, садится за стол)* Катя, ты не поверишь... Райкин сегодня... он не просто шутил. Он как будто с Толстым поговорил перед этим. О каком-то японском мультике про бездну... а вышло про нас. Про всю нашу жизнь.
**Екатерина Петровна:** *(Садится напротив, опираясь подбородком на руку, с легким любопытством)* О? Толстой и мультфильм? Симбиоз любопытный! «Созданный в Бездне», чай? Дитя редкостное, слышала я. Но поведай, друг мой, как Аркадий Исаакович, наш новый Златоуст, сии бездны нам в обиход вписал? *(Глаза ее светятся умом и легкой насмешкой.)*
**Сергей:** *(Начинает рассказывать, оживляясь)* Да вот... он взял эту Бездну – такую воронку с слоями, где вниз лезут за чудесами и знанием, но за дерзость – проклятие страшное: либо уродство, либо смерть... И сказал: да мы все уже в этой Бездне живем! Только слои у нас не вниз, а... *(машет рукой)* ...социальные. Верхний – богачи, успешные, с их «белыми свистками»-мерседесами, проклятие – страх все потерять. Средний – мы с тобой, вечно усталые, как хомяки в колесе. Нижний... те, кто на дне. И у каждого – свои невидимые проклятия. Начальник мой, Семен Игнатьич – прямо Бондиружи ихний, в кабинете-лаборатории тлеет от злобы. А потом... потом он про милосердие заговорил. Совсем как граф.
**Екатерина Петровна:** *(Задумчиво поправляет невидимую шаль на плечах)* Ах, милосердие... «Милость к падшим призывал»... *(Взгляд становится серьезнее)* И что же провозгласил сей новый Демосфен? Как сию благую весть в бездну сию низвести?
**Сергей:** Да сложно всё... Говорил, что его сатира – это как «свисток», чтобы от ужаса не оглохнуть. Но в конце... оставил на сцене куклу – Наначи, девочку-зверя покалеченную. И сказал: вот они, наши Наначи. Кто войну не пережил, кого жизнь сломала. Дядя Вася наш из подъезда... бабка у мусорок... И спросил: возможно ли к ним милосердие? Не деньги... а просто не шарахаться. Руку протянуть. По-человечески. Мы с ребятами потом... спорили. Оля говорит: «Да у меня на хлеб с маргарином еле хватает!» А Ирина – про дядю Васю. И я... *(Смущенно)* Я подумал... может, той бабке... батончиком? Или просто кивнуть? Не знаю... Глупо, наверное. Райкин меня зацепил. И этот граф-Толстой через него.
**Екатерина Петровна:** *(Молчит мгновение, затем говорит мягко, но с глубокой убежденностью)* «Глупо»? О нет, супруг мой милый! В сей мысли – отблеск благодати истинной. Не «глупо» – *трудно*. Как Данте спуск во ад его – труден. «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу»... Лес сей – и есть та Бездна повседневности, где мы блуждаем. Слои... да, они суть. И проклятия незримые – увы, знакомы. *(Поднимает глаза на Сергея)* Но Райкин прав, как прав был граф Лев Николаевич: среди сих теней и скорби – искра неугасимая теплится. Милосердие... Оно не в золоте, не в громких словесах. Оно – в том, чтоб узреть в «падшем», в «Наначи» местной – *человека*. Не шарахаться. Кивнуть. Батончиком поделиться – пусть даже малым. «И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал»... Райкин лирой сатирической пробуждает. А нам... нам лирой будней подыграть. Аккордом тихим – участия, вниманья.
**Сергей:** *(Смотрит на жену, пораженный)* Катя... ты как будто стихи говоришь. И про Данте... и про Пушкина... Ты же не смеешься?
**Екатерина Петровна:** *(Легкая улыбка тронула ее губы)* Смеюсь? Над тобой? Никогда, мой друг. Над абсурдом мира сего – да. Но над порывом души к добру? «Над злом смеяться, грешно!» *(Встает, подходит к окну, смотрит в темноту)* Дядя Вася... да. «Бесы» Гоголя мерещатся, когда он бродит. Но он не бес. Он – спускатель, в бездну павший. И бабка та... «смиренная, в одежде бедной, но видом величавая». Батончик твой... он – жест. Знак: «Вижу тебя. Ты – есть». Не растворюсь ли сие в бездне? Возможно. Но капля камень точит. И капля добра... может, проклятие чье-то чуть облегчит. Хоть на миг. Как сказал Райкин: «росток травы сквозь асфальт». Ты росток тот посеял в душе своей. Сего довольно. *(Поворачивается к нему)* А теперь, сударь, чай остывает. Вечерять пора. Завтра – в Бездну. Но помни: неси сей росток. Ибо «тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман».
**Сергей:** *(Молча пьет чай, глядя на жену. В глазах – смесь усталости, недоумения и какой-то новой, тихой решимости. Мысленно он уже представляет ту бабку у мусорных баков. И батончик в кармане.)* «Росток»... Ладно, Катя. Спасибо. Как будто в университете побывал. Только... теплее.
**(Они допивают чай в тишине. Слова Екатерины Петровны, облеченные в пушкинские ритмы, висят в воздухе, как заклинание против безысходности их собственной «Бездны». Сергей чувствует, что «свисток» Райкина вдруг обернулся не просто смехом, а... призывом к маленькому, но важному подвигу обыденности.)**