**Место действия:** Условная библиотека (или терраса в Ясной Поляне). Толстой перечитывает свою рукопись. Райкин, с характерной полуулыбкой, подходит.
**Действующие лица:**
* **Лев Николаевич Толстой:** Глубокомысленный, серьезный, с неизменной бородой, говорит весомо, с паузами.
* **Аркадий Исаакович Райкин:** Подвижный, с живыми глазами, говорит то с сарказмом, то с внезапной пронзительной серьезностью, часто использует жесты, меняет интонации.
---
**(Толстой сидит, в раздумье постукивая пальцем по стопке исписанных листов. Райкин подходит, заглядывает через плечо.)**
**Райкин:** Лев Николаевич! Опять в бездну заглядываете? И не простую, а какую-то... анимешную? (*Садится напротив, потирая руки.*) Прочел вашу статью. Мощно. Как всегда. Бездна как жизнь, слои как сословия, дети как чистое познание... Проклятие как плата за дерзость... Бондиружи – Наполеон в разлагающемся флаконе... Сильно! Прямо глыба мысли!
**Толстой:** (*Вздыхает, отодвигая листы.*) Так, так... Аркадий Исаакович. Вы, как всегда, найдете повод для... игры слов. Но суть вы уловили. Эта фантасмагория, этот "Созданный в Бездне"... Он лишь повод. Повод поговорить о вечном. О том, что терзает человека во все времена: зачем страдание? Где граница познания? Возможно ли милосердие в мире, где сама природа кажется жестокой?
**Райкин:** Ох, Лев Николаевич, вечное... (*Вдруг меняет тон, становится похожим на мелкого чиновника или растерянного обывателя.*) "Вечное, говорите? А я вот смотрю на эту вашу Бездну, на эти слои... и думаю: уж больно напоминает нашу же жизнь! Только у нас слои – не вниз, а... (*делает жест рукой, обозначая социальную лестницу*) – вверх пробиться надо! И своё "проклятие" есть! Спустишься вниз, к простому люду – тебе "проклятие" бедности и бесправия. Полезешь наверх, к сильным мира сего – там "прокрятие" другое: совесть атрофируется, душа каменеет! И тоже – "восхождение" мучительно! И тоже теряешь человеческий облик! (*Возвращается к своему голосу, с горьковатой усмешкой.*) Только вот "научные свитки" у нас – не древние манускрипты, а... инструкции как выжить, как урвать, как не попасть под раздачу. И "белые свистки" – не артефакты, а бумажки всякие: справки, разрешения, ордера... Которые тоже калечат, Лев Николаевич! Не физически, морально!
**Толстой:** (*Кивнув, смотрит вдаль.*) Да... Вы правы в своей сатирической манере, Аркадий Исаакович. Социальная иерархия, бюрократическая машина – это тоже бездна, пожирающая человеческое в человеке. Ваши "проклятия" бумаг и рангов – не менее страшная деформация, чем та, что постигает спускателей. Она невидима, но оттого коварнее. Человек и не замечает, как превращается в функцию, в винтик, теряя сострадание и веру.
**Райкин:** (*Вскакивает, начинает "играть" сцену, изображая то Рико, то чиновника.*) А дети-то, Лев Николаевич! Дети! Ваша Рико – она ж чистый порыв! Вниз, к маме, к истине! А у нас? (*Голосом наивного ребенка.*) "Хочу вниз, к маме! К теплу, к любви!" (*Резко превращается в строгого, безликого "надзирателя" в пенсне.*) "К маме? Вниз? Молодой человек (или девушка)! Вы нарушаете регламент спуска по социальному лифту! У вас нет разрешения на эмоциональное погружение! Предъявите форму 7-Б "Свидетельство о душевной устойчивости"! И помните о проклятии: восхождение обратно в статус "успешного" чревато утратой... эээ... избыточной сентиментальности!" (*Садится, снимая воображаемое пенсне, устало.*) Вот и вся жажда познания истинных чувств. Задушена формализмом. Проклятие бумажной бездны.
**Толстой:** (*Сурово.*) Ужасающая картина, Аркадий Исаакович. И тем важнее вопрос, поставленный в конце статьи: о милосердии. В той фантастической Бездне Рико протягивает руку даже врагам. Это акт безумной, немотивированной доброты. А в нашей, реальной бездне формальностей, корысти и страха... (*Задумывается.*) Где оно? Милосердие? Не показное, не "благотворительное", а то самое, простое, как хлеб? Когда последним поделишься? Когда простишь того, кто не заслужил прощения? Не стало ли оно таким же редким артефактом, как "Белое Свистло" в Бездне?
**Райкин:** (*Говорит вдруг очень тихо и серьезно, без тени шутовства.*) Лев Николаевич... Вы знаете, я на сцене часто показываю абсурд, глупость, жестокость нашей жизни. Смеюсь над ними, потому что иначе – плакать. И вот этот ваш Наполеон Бездны, Бондиружи... (*Качает головой.*) Это ж сплошь и рядом! Люди, дорвавшиеся до крохи власти в своем "нижнем слое" – в конторе, в домоуправлении, в цеху! И начинают творить свою "лабораторию вечности"! Измываться над подчиненными, строить козни, чувствовать себя повелителями! А итог? (*Горько.*) Тот же, что и у Бондиружи: вечное страдание в собственной разлагающейся... ну, не плоти, морали. Одиночество в окружении страха и ненависти. Вечный узник своей лаборатории-конторы. И никакой "вечности" – только тлен. Сатира? Да. Но какая страшная правда.
**Толстой:** (*Тяжело поднимается.)* Вот именно. Истина страшна. И фантастический ужас Бездны лишь ярче высвечивает ужас реальный, повседневный. Но именно поэтому... (*Смотрит прямо на Райкина.*) ...именно поэтому так важен тот "росток травы", о котором я писал. Ваш смех, Аркадий Исаакович, который обнажает абсурд и зло – это ведь тоже форма милосердия! Это попытка *очистить* взгляд, чтобы увидеть то добро, что еще пробивается сквозь асфальт нашей бездны. Смех против ужаса – это уже сопротивление. Как и наивная, упрямая доброта Рико.
**Райкин:** (*Встает, улыбается своей знаменитой, чуть грустной улыбкой.)* Ну что ж, Лев Николаевич... Выводите меня на чистую воду. (*Кланяется слегка.*) Получается, и мой сатирический "свисток" – в каком-то смысле попытка... не милосердия, нет... но хоть какого-то противоядия от проклятия пошлости и жестокости? Чтобы разглядеть тот самый росток? Хм... (*Задумывается.*) А ведь ваша статья, при всей ее... громоздкости мысли (*улыбается*), – она как раз и есть такой росток. Заставила задуматься о вечном через какую-то японскую мультяшку про девочку и робота в жуткой дыре. Вот уж воистину: истина – в бездне, даже если это нарисованная бездна. Спасибо, Лев Николаевич. Дал материал... для размышления. И, возможно, для нового номера. (*Поворачивается уходить, потом оборачивается.*) А Наначи... эта девочка-зверь... (*Голос дрогнул.*) Это же все наши покалеченные войной, жизнью... которых мы сторонимся. Вот о ком надо кричать. Без смеха. Просто кричать. Достали уже ваши бездны, Лев Николаевич... И свои, и анимешные... (*Быстро уходит.)*
**Толстой:** (*Стоит некоторое время, глядя вслед Райкину. Потом медленно берет свою рукопись, перечитывает последние строки. Тихо, почти про себя:)* "Возможно ли милосердие?... И есть ли оправдание муке в том... хрупком, но несокрушимом милосердии..." (*Кладет рукопись на стол.*) Возможно, Аркадий Исаакович... Ваш крик – и есть часть ответа. Часть того самого немотивированного, безумного милосердия к покалеченным Наначи этого мира. (*Садится, погружаясь в новые раздумья.)*
---
**Финал:**
Диалог не дает ответа, но углубляет вопрос. Райкин уходит, затронутый до глубины души (Наначи), а Толстой видит в его реакции подтверждение важности темы милосердия. Смех Райкина и серьезность Толстого оказываются разными сторонами борьбы с "проклятием" реальной жизни.
