Милостивые государи и государыни!
Когда разум наш обращается к созерцанию творений человеческого духа, будь то грандиозная симфония, полотно, исполненное страсти, или, как ныне говорят, "анимация" сия "Созданный в Бездне", – мы неизбежно сталкиваемся с теми же вековечными вопросами, что терзали души и Ахилла под стенами Трои, и князя Андрея на поле Аустерлица: о природе человека, о цене познания, о неодолимом притяжении бездны и о немыслимой тяжести милосердия в мире, устроенном на страдании.
**I. Бездна как Мир и как Война.**
Взгляните на этот диковинный мир – остров-воронку, именуемый "Бездной". Он есть не что иное, как совершенная модель нашего собственного бытия, возведенная в степень гротеска и чуда. Слои его – суть возрасты жизни человеческой, или сословия общества, или, быть может, ступени познания. Чем глубже – тем чудеснее, тем страшнее, тем ближе к Истине, и тем неотвратимее гибель для неготового духа. Разве не такова сама жизнь наша? Юность – Верхний Слой, исполненный света, игр и наивной веры (как Наташа Ростова на своем первом балу); зрелость – нисхождение вглубь, где открываются диковины любви, честолюбия, искусства, но и первые жестокие раны (как Пьер Безухов в масонской ложе и на Бородинском поле); старость же и смерть – Нижние Слои, terra incognita, куда дерзают спуститься лишь немногие, несущие с собой обреченность и мудрость одновременно.
Но Бездна – это и война. Война постоянная, неумолимая. Война исследователя с неведомым. Война плоти с нечеловеческими силами, порожденными этой же Бездной. Война детской невинности (воплощенной в хрупких фигурках Рико и Рега) с чудовищной, бессмысленной жестокостью законов мироздания – "Проклятия Бездны". Разве не напоминает это нам поле брани, где юный Петя Ростов гибнет от случайной пули, а старый князь Болконский – от удара, нанесенного не столько врагом, сколько собственной гордыней и непониманием дочери? Война в Бездне столь же иррациональна, сколь и война 1812 года, где величие духа народа одерживает верх не благодаря гению полководцев, но вопреки им, силой стихийной нравственной правоты.
**II. Дети во чреве мира: Рико, Рег и Проклятие Познания.**
Герои сей саги – дети. Но не дети в смысле неведения. Рико, с ее неукротимой жаждой вниз, к матери, к разгадке, есть олицетворение самой человеческой любознательности, той самой, что толкает нас в объятия и науки, и войны. Она – чистый дух искания, почти лишенный рефлексии, движимый простой и великой целью. Рег же – орудие и защитник, существо иное, но столь же чистое в своей преданности. Их связь – редкий цветок добра, проросший на каменистой почве Бездны.
Но Бездна карает за дерзость познания "Проклятием". Восхождение из глубин – не просто физическая мука. Это есть аллегория страшной цены, которую платит душа, вкусившая от древа познания Добра и Зла, прикоснувшаяся к тайнам мироздания, недоступным смертному разуму без расплаты. Видели ли вы, как меняются тела спускателей? Как они теряют человеческий облик? Это ли не самое точное изображение нравственной деформации, которую претерпевает человек, прошедший горнило испытаний, лжи, предательства, власти? Князь Андрей после ранения и смерти жены, Элен Курагина, погрязшая в разврате светской жизни, – разве они не несут свое "проклятие"? В Бездне оно лишь явлено зримо, в плоти.
**III. Лики страдания и милосердия: Наначи, Бондируги и Вечный Вопрос.**
Вот где сия сага достигает высот подлинной трагедии. Взгляните на Наначи – существо, ставшее зверем, но сохранившее искру человечности, память о друге и неутолимую боль утраты. Ее история – вопль о жестокости мира, обрушивающейся на невинных. Она – олицетворение всех страдальцев войны, всех калек физических и душевных, которых мы стараемся не замечать в повозках на забитых дорогах жизни.
А Бондиружи – Страдающий Повелитель? Трагичнейшая фигура! Он – Наполеон Бездны, "великий человек", чья воля формировала реальность, чьи решения приносили и знание, и неописуемые муки. Он жаждал бессмертия, познания, власти над жизнью и смертью – и чего достиг? Вечного страдания в разлагающемся теле и сознании, осознания чудовищности своих деяний во имя "благой" цели. Разве его тюрьма-лаборатория не есть высшая ирония над всеми тиранами и "творцами нового мира", которые в конце концов оказываются запертыми в чудовищных последствиях собственных амбиций? Он – зеркало, в котором отражается темная сторона любого неограниченного стремления к знанию и могуществу, будь то в науке, политике или религии.
И здесь, среди мрака, пожирающей плоти и отчаяния, возникает главный вопрос, поставленный творцами сего повествования с почти невыносимой остротой: **Возможно ли милосердие? Имеет ли оно смысл в мире, построенном на боли?** Рико, протягивающая руку помощи даже тем, кто причинил зло; Рег, использующий свою разрушительную силу для защиты; сама Наначи, находящая в себе силы не убить – все это попытки дать ответ. Хрупкие, наивные, почти безумные в своей нецелесообразности перед лицом вселенского зла Бездны. Но именно они, эти акты немотивированной доброты, и есть тот самый "росток травы", пробивающий асфальт, о котором писал и я. Они – доказательство того, что даже в самом чудовищном чреве мира живет неуничтожимая искра человечности, та самая, что заставляет Пьера Безухова после ада плена и расстрела все равно видеть "солнце в луже" и верить в добро.
**Заключение.**
"Созданный в Бездне" – не просто "аниме". Это притча. Суровая, безжалостная, как правда о болезни или смерти. Она не убаюкивает сладкими иллюзиями, а обнажает нерв жизни – ее неразделимую связь со страданием и смертью в погоне за светом познания и любви. Она показывает войну человека с миром, с самим собой, с неумолимыми законами бытия. И подобно "Войне и миру", она не дает готовых ответов, но заставляет вопрошать: что есть человек? Для чего его путь столь мучителен? И есть ли оправдание этой муке в том мгновенном, хрупком, но несокрушимом милосердии, которое он способен явить даже на краю самой жуткой бездны?
Сие творение, при всей его фантастичности и порой чрезмерности, есть искренняя попытка современного художника говорить на языке образов о вечном. И в этом его непреходящая ценность, ибо вопросы, им поднятые, будут терзать человеческую душу, пока та душа существует.
