Он поклялся, что больше никогда не спускался в шахту. Говорит, не боится ни глубины, ни тишины, но после той осени девяносто пятого будто что-то изменилось в самом воздухе. Рудник под Нарышкино был давно закрыт, но кое-что внутри продолжало жить. Камеры глохли. Файлы стирались. И один раз — в сухой пыли на стене — они нашли отпечаток. Не человеческий. С тремя пальцами. А рядом — след того, кто будто присел. Кто-то ел тушёнку. Кто-то сидел и просто смотрел. Потом всё это исчезло. Официально — не зафиксировано. Неофициально — до сих пор просят не вспоминать.
Мне это рассказал старший техник из Новокузнецка. Сейчас он на пенсии, живёт в Омской области. С его слов — было это в 1995 году, осенью.
Тогда ещё числился действующим каркас шахты под Нарышкино. Старый, полузаброшенный, но на бумаге — не закрыт. Официально там проводили «наблюдение за состоянием выработок», неофициально — списывали фонды. Четверо человек на месте: он, один геофизик, один охранник с вахты и водитель. Все жили в бытовке при входе.
Там три горизонтали. Самая нижняя затоплена с 80-х, верхняя засыпана, а средняя — как раз та, за которой велось наблюдение. И вот эта средняя линия в какой-то момент начала вести себя странно.
Сначала — камеры. Писали белый шум. Не просто сбой — физически сохранялся файл, но видео там не было. Хотя индикаторы показывали, что идёт запись. Потом — датчики движения начали ловить импульсы. Краткие, без направления. «Как будто кто-то дернул провод и отпустил».
После начали пропадать вещи. Небольшие — пачка соли, проволока, старый термометр. Сначала решили, что воруют. Потом — что просто теряют. Но однажды исчезли налобные фонари. Все сразу. Охранник сказал, что ночью слышал щелчки в шахте. Будто кто-то щёлкал зубами. Или пальцами. Но никто тогда не поверил.
Самое странное началось через две недели. Инженер с геофизиком спустились вглубь — в камере не было сигнала, пошли проверить. Там в отводе, который на схемах вообще никак не значился, нашли нишу. Не комнату, не зал — нишу. Примерно на два метра вглубь, с гладкими стенами. Уровень как будто вытравлен — ни пыли, ни осыпей. Просто чисто.
И пахло. Не гарью, не сыростью. А как в помещении, где долго никто не жил. Запах бумаги и чего-то живого. На полу — пусто. Только в углу валялись какие-то обрывки: то ли тряпка, то ли старый мешок, и кусок пластиковой канистры с советским клеймом. Инженер тогда сказал: «Сюда кто-то ходит».
Поставили ещё одну камеру — автономную. Её нашли утром разбитой. Кабель не повреждён, питание есть — а внутри всё как от удара. Линза — трещиной. И флешка — обнулена. Будто её не форматировали, а прожгли.
Всё это начали записывать в журнал. Через день журнал исчез. Просто — его нет. Нашли позже засыпавшим вход в нижний штрек. Кто его туда бросил — непонятно. Ни следов, ни записей на камерах. Но самое главное было позже.
Последний раз он сам ходил туда с охранником. Ночью услышали глухой скрип — как будто кто-то двигает железо. Спустились, пошли по основному коридору. Свет нормальный, воздух тяжёлый. И вдруг — на одной из стен: след.
Отпечаток. Как ладонь, но с тремя пальцами. Чёткий, в пыли. Сухая грязь, как от влажной кожи. Ни капли, ни потёков. Просто отпечаток и рядом — вдавленная линия, как будто кто-то сел у стены. В углу — остатки тушёнки. Кусок крышки и свёрнутая этикетка.
Он тогда не испугался. Просто пошёл назад, сказал охраннику: «Закрываем». Утром вызвал замок, опечатал выработку. Камеры сняли, генератор отключили. Всё.
Официально — «нецелесообразно». В документах — «техотсек, утрата актуальности». Ни одной фотографии. Ни одного упоминания. Даже журнал не стали восстанавливать. Просто вычеркнули.
Через полгода его перевели в другую область. Геофизика уволили, охранник уехал в Бийск. И только однажды, в 2001-м, он снова услышал про тот рудник. Кто-то из новых подрядчиков доложил, что туда кто-то проникает по ночам. Не ломает, не ворует. Просто заходит. Включает свет. И выключает.
Он не стал туда ездить. Говорит: «Я видел, как оно смотрело. Оно знало, что его нашли. И было всё равно. Оно было… местное».