После революции 1917 года большевики отменили обязательную регистрацию «ночных бабочек», признали их жертвами старого режима и пообещали искоренить само явление, а не наказывать его заложниц. Новая власть надеялась, что с ликвидацией эксплуатации исчезнет и само явление. Но грянули Гражданская война, голод, разруха – и тысячи женщин, оставшихся без мужей, работы и еды, вынуждены были искать способ выжить. Лестницы ресторанов, пивные, кабаки и ночные улицы наводнялись девушками, в том числе совсем юными. В Симбирске, по свидетельствам очевидцев, подростки дрались за пьяных клиентов прямо на улицах.
Кто выходил «на панель»?
До революции торговля телом в России была узаконена и строго регламентирована. Женщины получали специальные документы, проходили медицинский контроль и обслуживали разную клиентуру – от купцов до офицеров. Занимались этим и крестьянки, и мещанки, и даже обедневшие дворянки. Последние работали чаще всего в закрытых, дорогих заведениях. После 1917 года система рухнула, легальный контроль исчез, но само явление никуда не делось. Наоборот, хаос и бедствия привели к тому, что на улицу вышли самые разные женщины – от аристократок до беспризорных девочек. Улица не уравняла, но перемешала всех.
В Москве, например, Петровский пассаж стал негласным пристанищем женщин из интеллигентных и состоятельных кругов – бывших дворянок, замужних дам с привлекательной внешностью, тех, кто стремился сохранить остатки статуса. Некоторые из них приходили за дополнительным доходом, другие из страха потерять крышу над головой. Они выглядели «прилично», вели себя сдержанно и под видом обычной прогулки заманивали хорошо одетых мужчин фразой: «Я живу неподалёку».
Но большинство составляли молодые девушки из рабочих семей, сирот, бывших служанок и фабричных. В возрасте до 16 лет таких было больше половины. Многие из них впервые вступали в контакт в ещё очень нежном возрасте, часто – под давлением. Опросы показывали, что над четвертью оказавшихся на панели надругались отцы, братья или работодатели. Десять процентов принудили к этому занятию. Склонение было делом обыденным. Вход в этот мир редко был добровольным. Даже те, кто позже пытался оправдать своё занятие как «временную меру» или «удобный способ жить», почти всегда начинали путь через принуждение, отчаяние или утрату всяких других опор.
Американская анархистка Эмма Гольдман, приехавшая в Петроград в 1920-м, вспоминала, как женщины предлагали себя за еду, средства гигиены или шанс спасти близкого. От одного из рабочих она слышала жуткую историю. Он участвовал в конвоировании офицеров к месту расстрела. Позади шла жена одного из осуждённых. Когда стало ясно, что мужу не спастись, она, в отчаянии стала предлагать себя каждому из конвоиров, только бы те пожалели и отпустили его. Рабочие согласились. Они воспользовались её телом, не испытывая ни жалости, ни угрызений совести, называя это «справедливой местью классовому врагу». А её мужа всё равно расстреляли.
Многие ночные бабочки были так или иначе вовлечены в теневую экономику. Некоторые совмещали «услуги» с торговлей запрещёнными веществами (что в 20-е почти полностью было в руках этих женщин), другие – с распространением венерических заболеваний. По оценкам врачей тех лет, около 40% случаев сифилиса у мужчин шли от таких контактов, но даже это не останавливало клиентов. Болезни воспринимались чуть ли не как боевое крещение.
Почему борьба не сработала?
В 1920-х большевики искренне верили, что как только исчезнет бедность и придёт новая экономика, исчезнет и уличная торговля собой. Девушек не сажали, не судили, наоборот, предлагали помощь, открывали артели, швейные мастерские, бесплатные столовые. Были идеи завести «милицию нравов», но в итоге победил более мягкий путь: лекции, убеждения, трудовые дома.
Однако НЭП лишь увеличил разрыв между слоями общества. Пока одни скупали французские духи и шили модные платья, другие всё ещё меняли ласку на еду. Была иллюзия: раз теперь все имеют работу, значит, никто не нуждается в подработке. Но реальность была другой. Многие «девушки на час» не были безработными: у них была «основная работа» официантками, медсёстрами, служанками. Подработка приносила больше, чем ставка. Бороться с продажей тела оказалось трудно и по другой причине.
Власти предпринимали отдельные меры, но не было единой системы. Одни следователи и милиционеры устраивали рейды, пытались искоренить явление, другие же вовсю пользовались «привилегиями». Есть документальные свидетельства того, что начальники милиции, судьи, следователи входили в состав клиентов притонов. Случалось, что сотрудники устраивали ночные вылазки в приюты и общежития, где под видом арестов похищали девушек. Запугивая тюрьмой и ложными обвинениями, они запирали их в камере, где потом совершали над ними преступление.
Несмотря на усилия, искоренить уличную торговлю телом так и не удалось. С конца 1920-х отношение к ней резко изменилось: в условиях индустриализации и идеологического нажима бывшие подопечные мастерских и домов помощи начали рассматриваться как «социально вредные элементы». Женщин, пойманных при облаве, всё чаще отправляли не на перевоспитание, а в лагеря – сначала на Соловки, позже в другие места лишения свободы. Профилактории свернули, а внесудебные «тройки» получили право без разбирательств изолировать таких женщин сроком до пяти лет. Так завершилась первая советская попытка «гуманной» борьбы с явлением, которое идеология не признавала, но которое десятилетиями продолжало существовать в тени.
