«…Присмотрел он тогда дом Арнаутова с большим садом в Хамовническом переулке, и очень прельстился простором всей усадьбы, более похожей на деревенскую, чем на городскую. Помню, в какой мы все пришли восторг, когда после шумной пыльной улицы вошли в этот сад», – сыплются на кремовую бумагу четкие буквы. Софья Андреевна Толстая пишет мемуары, чтобы развеять «разные недоразумения» и «неверные сведения» о себе и своей семье.
Текст: Екатерина Жирицкая, фото: Александр Бурый
В них она не пройдет мимо этого дома – рыжего, как осенний лист, с веселыми зелеными ставнями. Он стоит в саду, где в мае буйно цветет сирень, а в начале апреля под липами пробиваются подснежники. Здесь семья Толстых прожила девятнадцать зим.
САД В ОКРУЖЕНИИ ФАБРИК
Впрочем, сам дом, который Толстые купили у коллежского секретаря Ивана Арнаутова, Софье Андреевне сначала не понравился: «...весь верх – это были деревянные, полугнилые чердаки и антресоли, в которых потолки были низкие, и жить там было невозможно». Но Лев Николаевич обещал надстроить второй этаж. А главное – здесь был сад, как в любимой Ясной Поляне.
«Мы начнем нашу прогулку с сада – так же, как и Лев Николаевич, когда весной 1882 года он впервые пришел в Долго-Хамовнический переулок. Сейчас это улица Льва Толстого, – говорит научный сотрудник Музея-усадьбы Л.Н. Толстого в Хамовниках Антонина Желтикова. – Во времена Толстых деревья в саду росли, конечно, гуще, его пришлось основательно почистить. Но сохранились девять лип, кленов, тополей и одна березка у сторожки, которые помнят Льва Николаевича. В саду все находится ровно на тех же местах, что и при Толстых: и ряд яблонь, и кусты смородины, и россыпи пролесков».
Территория музея совпадает с историческими границами усадьбы – тот же неизменный гектар. В отличие от многих других фамильных гнезд дому в Хамовниках повезло: советская власть позаботилась о будущем музее «зеркала русской революции». Сразу после национализации усадьбы в 1920 году Ленин издал указ: оградить территорию бетонным забором, чтобы местный пролетариат случайно не прирезал себе графскую землю. Тогда же было предписано: если в саду погибает цветок или кустарник, следует высадить такой же на том же месте. Этому правилу в музее следуют до сих пор.
С XVII века в Хамовниках оседали отпрыски родов Хитрово и Голицыных, Мусиных-Пушкиных и Лопухиных, Олсуфьевых и Оболенских. Дом, выбранный Толстым, был построен в 1800–1805 годах князем Иваном Мещерским, старшим братом Петра Мещерского – известного государственного деятеля и друга Пушкина. А на свободных землях здесь селились тверские ткачи, не зря Хамовная слобода славилась на всю Москву полотнами, скатертями и полотенцами (см.: «Русский мир.ru» №5 за 2014 год, статья «Хамы прошлого»).
В XIX столетии усадьбу окружали фабричные корпуса ткацкого, парфюмерного производств, а также пивоваренного завода с общежитием для рабочих. «Я живу среди фабрик, – писал Толстой. – Каждое утро в 5 часов слышен один свисток, другой, третий, десятый, дальше и дальше». А за садом Толстых начиналось другое дворянское гнездо – усадьба Олсуфьевых. В середине 1880-х ее купила известная московская меценатка Варвара Алексеевна Морозова и построила здесь психиатрическую клинику, которую с благотворительными целями посещали Лев Николаевич и его дети.
НОВЫЙ ДОМ, НОВЫЕ ВЗГЛЯДЫ
Одноэтажный усадебный дом с антресолями, переживший московский пожар 1812 года, Толстые прозвали «Арнаутовкой». После покупки Лев Николаевич перестраивает его: убирает колонны, меняет местами главный и черный вход, поднимает потолки первого этажа, надстраивает три комнаты на втором. Все это создает странную несимметричность дома снаружи и перепады высот между комнатами внутри. Перестройка заняла три месяца, новоселье семья справила в октябре 1882 года.
В Хамовниках у Льва Николаевича складывается не только новый быт, но и новое мировоззрение. В январе 1882-го граф участвует в переписи московского населения, и этот опыт меняет его. В Ясной Поляне Толстой сталкивался с крестьянской бедностью, а о городской нищете знал лишь понаслышке. Став переписчиком, писатель выбирает для обхода квартиры в самом бедном московском районе – Хитровке. Побывав в ночлежных домах и поразившись комнатам, в которых живет по 20 человек, Толстой был потрясен. И написал две статьи: «О переписи в Москве» и «Так что же нам делать?» В них он призвал состоятельных людей помочь нуждающимся. Однако заметного отклика его призыв не получил. Тогда Толстой сам начинает помогать беднякам, но вскоре понимает, что такими мерами не устранить корень несправедливости. И решает изменить то, что в его силах, – собственный образ жизни. Теперь он старается лишний раз не пользоваться трудом других людей, стремится к опрощению, придерживается вегетарианства, отказывается от спиртного и курения. И вырабатывает для себя правило четырех «упряжек» – от слова «упражняться». Речь – о четырех видах труда: физическом, ремесленном, умственном и труде общения с людьми.
В соответствии с «упряжками» Толстой выстраивает свой образ жизни. Встает в шесть часов утра, набирает в колодце и отвозит на кухню 10-ведровую бочку воды, колет дрова, топит печи – в доме их десять. Это первая «упряжка» – физический труд. Кстати, до самой смерти Толстой был крепким человеком, в 70 лет ходил пешком из Хамовников в Ясную Поляну. В 67 лет граф впервые садится на велосипед (он хранится в доме до сих пор) и получает права: раньше по Москве нельзя было кататься без них. Права нужно было обновлять каждый год, но в знак уважения великому писателю после сдачи экзамена выдали бессрочное свидетельство.
После первой «упряжки» Толстой шел в свой кабинет и работал. В Москве он создает более ста произведений, в том числе роман «Воскресение». Размышляет над эссе «Что такое искусство?». Здесь же написан трактат «В чем моя вера?», а в 1901 году, после отлучения от церкви, «Ответ Синоду».
Для третьей «упряжки» – ремесленной – Толстой выбирает сапожное дело: берет уроки у сапожника, а затем сам тачает обувь.
СТОЛЕТНЯЯ КУКУШКА И СУПНИЦА ДЛЯ ВЕГЕТАРИАНЦЕВ
После прогулки по саду пришло время заглянуть в дом. Вслед за Антониной Желтиковой мы пройдем по всем комнатам, чтобы увидеть его таким, каким он был в конце 1880-х – самом счастливом времени, проведенном здесь семьей Толстых.
Но прежде стоит сделать одну оговорку. В 1911-м, через год после смерти Толстого, Софья Андреевна продает «Арнаутовку» Московской городской управе и составляет подробную опись предметов в доме. В 1920 году, когда усадьба становится музеем, начинаются работы над созданием экспозиции. Тут и пригождается опись Софьи Андреевны.
Подлинность вещей вызывает душевный трепет, дает возможность понять, как была организована повседневная жизнь писателя и его близких. Помимо 54-летнего Льва Николаевича и 38-летней Софьи Андреевны в дом в Хамовниках в 1882 году въехали восемь их детей: Сергей (19 лет), Татьяна (18), Илья (16), Лев (13), Мария (11), Андрей (5), Михаил (3) и годовалый Алексей. Самые младшие, Александра и Ванечка, родятся уже в «Арнаутовке».
В доме Толстых нас не встретил бы камердинер. Гости обслуживали себя сами, и только в дни больших приемов слуга по звуку колокольчика открывал дверь и докладывал хозяину о прибывших. У окна в ларе-диване хранили обувь и коньки, на полочку под зеркалом в ясеневой раме складывали письма, газеты и телеграммы.
Первая комната на нашем пути – столовая, где под бой часов с кукушкой вся семья собиралась к завтраку, обеду и «малому» чаю. В доме Толстых завтракали в час дня, обедали в шесть, «малый» чай подавали к девяти. Часы эти Софья Андреевна купила в 1883 году, но до сих пор механическая кукушка продолжает отсчитывать каждый час.
Столовая была «семейной» комнатой (гостей принимали в Большом зале на втором этаже). Во главе стола обычно сидела Софья Андреевна. По левую сторону от нее находился Ванечка, Лев Николаевич располагался рядом с ним. В 1880-е годы Толстой стал вегетарианцем, поэтому в центре стола стоят две супницы: одна – для мясного супа, вторая – для вегетарианского. Взгляды отца на вегетарианство разделяли дочери Таня и Маша.
На стене столовой – портрет средней дочери Толстого, Маши, написанный ее старшей сестрой, Татьяной, бравшей уроки у художника Василия Перова.
РОЯЛЬ ЕСТЕСТВОИСПЫТАТЕЛЯ И НЕУДАЧНАЯ ОХОТА
После трапезы домочадцы отдыхали в угловой комнате. Дети любили играть здесь на биксе (китайский бильярд), а Лев Николаевич музицировал на рояле фирмы Lipp. Инструмент принадлежал старшему сыну писателя. Сергей Львович некоторое время занимал эту комнату со своей женой – Марией Константиновной Рачинской, портрет которой, тоже написанный Татьяной Львовной, висит здесь на стене. После переезда семьи в Москву Сергей поступил на физико-математический факультет Московского университета, занимался химией, но музыка оставалась едва ли не главным его увлечением. В 1920-е годы Сергей Львович стал профессором Московской консерватории. Как и отец, он был большим ценителем русского фольклора, изучал музыку других народов. Сохранились его обработки монгольских и перуанских народных песен.
О хозяйке дома здесь напоминают две вещи. Во-первых, бальное платье в стеклянной витрине: старшую дочь, Татьяну, вывозили в свет, и мать сопровождала ее на балах. А во-вторых, покрывало, выполненное Софьей Андреевной в технике тунисского вязания.
В спальне супругов Толстых помимо кроватей, отгороженных ширмой, стоят диван и овальный стол с креслами, за ним Софья Андреевна принимала близких знакомых. А по вечерам, когда дом затихал, она садилась за небольшой, привезенный из Ясной Поляны стол-бюро красного дерева и переписывала черновики мужа, вычитывала корректуры, работала с бумагами по хозяйству. В Ясной Поляне за этим же столиком она переписывала набело рукописи «Войны и мира» и «Анны Карениной», а в Москве – главы из «Воскресения» и другие произведения. На бюро под стеклом лежит образец рукописи Льва Николаевича – отрывок из повести «Крейцерова соната». Лист будто плотно покрыт мелкой штриховкой. А рядом – та же страница, но уже переписанная ровным почерком Софьи Андреевны.
Почему у Льва Николаевича был такой неразборчивый почерк? Толстой, как известно, был страстным охотником. Однажды он верхом погнался за зайцем, но лошадь не смогла перепрыгнуть через овраг, упала и придавила ему правую руку. Несколько месяцев писатель страдал от сильных болей, врачам пришлось заново ломать руку. На сей раз гипс наложили правильно, но почерк у графа испортился.
На стене спальни висит портрет Софьи Андреевны с младшей дочерью, Сашей. Это копия картины Николая Ге, выполненная художником Георгием Захаровым (оригинал хранится в Ясной Поляне). Кстати, Ге сам пришел в московский дом Льва Николаевича, после того как прочитал статью о переписи в Москве и вдохновился его взглядами. В итоге стал близким другом семьи.
«СПАСЕННЫЙ ТАКС»
Рядом со спальней – детская. Днем дверь в нее всегда была открыта, на дверном проеме до сих пор остались крюки, на которые вешали качели. В комнате жил самый младший ребенок Толстых, Ванечка, – его фотография стоит на подоконнике. Он родился в 1888 году, когда Льву Николаевичу было уже 60 лет, а Софье Андреевне – 44 года. Ванечка не дожил месяца до 7 лет, умерев от скарлатины.
Все, что окружало Ванечку в 1890-е годы, и сейчас находится на своих местах. Здесь его рисунки, любимая кукла, лошадка-качалка и большая корзинка из ивовых прутьев. Лев Николаевич сажал сына в корзинку, носил на спине по дому, затем останавливался в одной из комнат, а Ваня должен был угадать, куда принес его отец. Еще в детской можно увидеть клетку для чижика, шкафчик с игрушками, салфетку, которую Ваня вышил к Рождеству для Софьи Андреевны, стол с прописями на французском. Зимой 1893/94 года Ванечка учился по «Новой азбуке», написанной Толстым. Она лежит на столе рядом с единственным сохранившимся письмом Вани отцу от 9 февраля 1895 года. Под стеклом находится и экземпляр сочиненного мальчиком рассказа «Спасенный такс». Однажды Ваня сказал Софье Андреевне: «Хочу сочинять, как папа. Давай я тебе продиктую рассказ, а ты его запишешь». Рассказ о том, как в садовой беседке Толстые спасли собачку, оказался таким трогательным, что Софья Андреевна отдала его в печать. В 1895 году он был опубликован в журнале для детей «Игрушечка» и до сих пор издается в сборнике для малышей «Куколки-скелетцы», написанном Софьей Андреевной.
Об истории детской комнаты и ее последнего обитателя сохранился очерк бывшего главного хранителя фондов музея-усадьбы, Елены Георгиевны Шестаковой. В нем рассказывается о наиболее интересных вещах и предметах из детской. О самом раннем детстве Ванечки напоминают трогательные мелочи в шкатулке карельской березы. На ее крышке – записка, написанная Софьей Андреевной: «Ваничкины вещицы». Ими она дорожила как бесценными реликвиями: нитка с костяными бусами для прорезывания зубов, молочный зубик Вани и прядки его волос...
А в ящике комода, как и при жизни Толстых, хранится почтовый конверт. Рукой Софьи Андреевны на нем выведено: «Письмо ко мне Ванички, когда он был маленький и не умел писать. Апрель 1891 г.». В конверте два листа бумаги в широкую линейку, исписанные неровными вертикальными черточками.
В бюваре – конверты, бумага и письма Ванечки, которые он очень любил писать. «Тонко сотканный ребеночек», – говорила о нем Софья Андреевна. Ваня наблюдает за всем, что происходит в доме, и фиксирует это на бумаге: «Пятница. Саша рисует. Мама пьет кофий с Мишей и Марьей Алексеевной. Митя, наш лакей, уезжает в Тулу…»
В классной комнате по соседству проходили занятия младших детей. После переезда в Москву они пошли учиться сначала в Поливановскую гимназию, а затем в Катковский лицей. С самыми маленькими, еще не ходившими в школу, здесь занималась Софья Андреевна.
А по соседству, в комнате с яркими кирпично-розовыми стенами, жили Андрей и Михаил. На рабочем столе лежат их тетрадки, в шкафу висит лицейский мундир Андрея Львовича. Братья были дружны и одинаково легкомысленно относились к учебе. Михаилу прочили карьеру музыканта: он сочинял романсы, играл на скрипке, гитаре, балалайке, гармони.
ВЫШИТЫЕ ПОДПИСИ
Татьяна, старшая дочь писателя, родилась в 1864 году и была вторым ребенком в семье. Она мечтала стать художницей, поступила в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, училась у Репина, Ге, Прянишникова, которые отмечали ее большие способности. Веселой и жизнерадостной изобразил Татьяну Николай Ге на портрете, который висит на стене. В комнате у Тани собиралась молодежь, здесь говорили о музыке, живописи, театре, литературе. По традиции гости Татьяны расписывались мелом на скатерти, а она потом вышивала подписи цветными нитками. Черное с широкой алой каймой полотно хранит около 70 автографов, среди них – подписи Репина, Мясоедова, Трубецкого, Гольденвейзера. Оставил свою подпись и Лев Николаевич, она вышита голубыми нитками.
Татьяна старалась жить в соответствии с учением Толстого, однако это давалось ей с трудом. Как и мама́, она любила светские развлечения, наряды, балы. И очень гордилась отцом. «При нем я ясно чувствую, о чем стоит думать и беспокоиться, о чем – нет, что важно в жизни и что пустяки», – пишет она в дневнике. Именно Татьяну Лев Николаевич сделал художественным редактором в издательстве «Посредник», которое по инициативе писателя выпускало недорогие книжки для народа. Татьяна Львовна присутствовала на открытии музея 20 ноября 1921 года.
В этой комнате нет кровати, ночевать Татьяна оставалась чаще всего на втором этаже, в Малой гостиной. На столе стоят фотографии Репина и Ге, которые бывали здесь не раз. Рядом – керосиновая лампа. Вплоть до 2011 года в Музее-усадьбе Л.Н. Толстого не было электричества, он закрывался с закатом.
ЕНОТОВАЯ ШУБА И МЕДВЕЖЬЯ ШКУРА
За комнатой Татьяны Львовны открывается небольшая буфетная зона. Сюда приносили с кухни еду, при необходимости подогревали блюда и несли их в столовую. А на площадке у лестницы хранится дорожная енотовая шуба писателя, укрывавшая его с головы до ног (рост Толстого составлял 174 сантиметра). Шуба сшита из плотного льняного сукна, а изнутри подбита мехом.
По весьма скромной парадной лестнице, поставленной во время перепланировки дома, поднимаемся на второй этаж. Накануне переезда семьи Лев Николаевич пишет жене трогательные слова: «За дом я что-то робею перед тобой. Пожалуйста, не будь строга». Софья Андреевна попросила его поставить на каждой ступеньке по две балясины, поскольку помнила забавы детей в Ясной Поляне, скатывавшихся с лестницы на металлических чайных подносах. Эта их привычка сохранилась и в «Арнаутовке».
На средней площадке парадной лестницы стоит чучело медвежонка. На тарелочке, что он держит в лапах, гости оставляли свои визитные карточки – они хранятся в фондах музея. Здесь лежали визитки Бунина, Горького, Лескова, Римского-Корсакова, Скрябина, Фета, Рахманинова…
В просторном Большом зале собирались к «большому» чаю и принимали многочисленных гостей. Жизнь Толстых шла словно за стеклом – на виду у множества людей. В середине комнаты стоит раскладной стол-«сороконожка». Хозяйка дома разливала чай, дочери ей помогали. На столе и сейчас стоит самовар и лиможский чайный сервиз. На камине – фотография Толстых и их гостей во время празднования Пасхи 1898 года.
Иногда зал превращался в домашний театр, в постановках играли дети Толстых и их друзья. На столике у окна лежит программка одного из таких спектаклей, в котором участвовала Татьяна.
За овальным столом в углу Большого зала Толстой играл в шахматы. Между прочим, играл увлеченно и сильно переживал, когда проигрывал. Иногда гости вздрагивали из-за громких возгласов, доносившихся из этого угла. Софья Николаевна успокаивала: «Это Лёвочка проиграл фигуру». Соперником Толстого в шахматных партиях нередко бывал композитор и пианист Сергей Танеев, с которым писатель заключал пари: если проигрывал Танеев, Лев Николаевич заказывал ему сыграть что-нибудь на рояле. Если терпел поражение Толстой, то читал свои произведения. Вообще, в семье очень любили вечернее семейное чтение. Лев Николаевич прекрасно читал вслух, особенно ценил прозу Чехова, который тоже бывал в этом доме.
В зале стоит бюст писателя – первое прижизненное скульптурное изображение Льва Николаевича, выполненное Николаем Ге. Как говорил сам художник, он бросил перчатку скульпторам, задавшись вопросом: почему до сих пор никто не изобразил Толстого в скульптуре? Ге сделал и авторскую копию бюста, которая хранится в Ясной Поляне.
Под роялем лежит медвежья шкура, с которой связана интересная история. Страсть Льва Николаевича к охоте едва не стала причиной его гибели. Как-то, еще до женитьбы, граф пошел на медведя. Дело было зимой, выманенная из берлоги медведица набросилась на Толстого и повалила его в снег. От неминуемой смерти Льва Николаевича спасла большая меховая шапка и расторопность крестьянина, отогнавшего зверя дубиной. Медведица оставила писателю шрам на лице, а граф успел выстрелить в нее, но лишь ранил: пуля застряла в челюсти животного. Через несколько дней другие охотники подстрелили зверя и, опознав по застрявшей пуле, принесли Льву Николаевичу шкуру в подарок.
Что же до рояля Becker, то его клавишей касались пальцы Римского-Корсакова, Танеева, Рахманинова и многих других музыкантов той эпохи. Толстой и сам прекрасно играл, его любимыми композиторами были Шопен, Гайдн, Моцарт. Нравилась ему и народная музыка – специально для писателя молодой Федор Шаляпин исполнял в этом зале песню «Ноченька».
Сегодня в Большом зале посетители могут послушать оцифрованные записи фонографа, который Толстому в 1908 году подарил Томас Эдисон, прислав это чудо техники к 80-летию писателя. Первая запись – вальс, сочиненный 18-летним Лёвушкой, который исполняет Александр Гольденвейзер. Вторая – голос Льва Николаевича, который обращается к яснополянским мальчишкам, пришедшим навестить его. «Спасибо, ребята, что ходите ко мне, – глухо звучат слова. – Я рад, когда вы хорошо учитесь. Только, пожалуйста, не шумите, а то есть те, что не слушают, а только сами шалят. А то, что я вам говорю, нужно для вас будет. Вы уж вспомните, когда уж меня не будет, что старик говорил нам добро. Прощайте, будет».
ПЫШНОСТЬ И ПРОСТОТА
Большая гостиная была продолжением Большого зала, после чая гости могли здесь отдохнуть. Нарядная, с пестрым ковром на полу, стульями с карминной обивкой и такого же цвета шторами – эта комната была любимой у Софьи Андреевны. Здесь она вечерами принимала гостей, а днем часто сидела за столом у окна, занимаясь домашними делами. На столике – выложенный ею гербарий и ключи от флигеля, в котором располагалась контора: после отказа Льва Николаевича от авторских прав на произведения, написанные до 1881 года, Софья Андреевна занялась издательской деятельностью.
На левой стене – фамильные портреты, перемежаемые пейзажами Ясной Поляны работы Софьи Андреевны. При входе справа на подставке стоит фотография членов семьи. Это подарок, который дети сделали своим родителям к тридцатилетию свадьбы.
Мы переходим на уровень старого дома Арнаутовых. Антресоли Николай Ге за невысокие потолки называл «катакомбами». Входим в комнату средней дочери Толстых. Мария Львовна много лет была преданным другом отцу, Толстой высоко ценил душевное участие дочери. Часто они разговаривали о смысле жизни и предназначении человека. Мария Львовна не любила светскую жизнь, предпочитала уединение. Из мебели в ее комнате только самое необходимое: кровать, письменный столик. Мария Львовна окончила фельдшерские курсы, лечила яснополянских крестьян. Она умерла от воспаления легких на руках у отца, когда ей было всего 35 лет. Незадолго до смерти Мария сожгла все свои дневники.
Мимо скромной горенки прислуги, что располагается сразу за комнатой Марии Львовны, проходим в самый дальний угол дома. Тут – рабочая комната и кабинет Льва Николаевича.
ПАРА САПОГ И МЫСЛИ О ЖИЗНИ
Всю жизнь Толстой поддерживал хорошую физическую форму. На полу рабочей комнаты лежит пара гантелей: писатель занимался гимнастикой. Здесь же стоит велосипед. На верстаке – две пары обуви, которые Лев Николаевич сделал своими руками. Штиблеты Толстой подарил своему другу, поэту Афанасию Фету, выдавшему в ответ писателю шутливое свидетельство с красной печатью. А сапоги Лев Николаевич отдал мужу Татьяны Львовны – Михаилу Сухотину. Тот поставил их на полку рядом с 12 томами собрания сочинений писателя, прикрепив ярлычок «том 13». Лев Николаевич обиделся на зятя: «Тогда это мое лучшее произведение».
С возрастом писатель стал близорук, но очки не носил, так что при чтении ему приходилось склоняться к рукописи или книге. Толстой нашел выход: подпилил ножки стула, а если уставал работать сидя, переходил к столу-пюпитру рядом с окном. Граф был неприхотлив: комнату освещала всего одна свеча, а писал он на четвертушках простой бумаги.
«Январь, 1901. Москва. Все это время былъ нездоровъ и слабъ, – покрывает клочок бумаги неразборчивый почерк. – За это время записано: люди живутъ своими мыслями, чужими мыслями, своими чувствами, чужими чувствами. Самый лучшiй человекъ тотъ, к[оторый] живетъ преимущественно своими мыслями и чужими чувствами, самый худшiй сортъ человека – кот[орый] живетъ чужими мыслями и своими чувствами. Изъ различныхъ сочетанiй этихъ 4хъ основъ, мотивовъ деятельности – все различiе людей… Изъ различныхъ перестановокъ по силе этихъ свойст[въ] – вся сложная музыка характеровъ»…
Вскоре Толстые навсегда покинут усадьбу. Дети выросли, необходимости постоянно жить в Москве больше не было. Семья вернулась в Ясную Поляну. Последний раз Лев Николаевич ненадолго остановится в «Арнаутовке» в 1909 году. Это было более века назад, а кажется, будто писатель ненадолго отлучился и скоро вернется – так накрепко дом в Хамовниках пропитан дыханием жизни.