Глава 10. Отрыв от Красного Порога
База «Фобос», Равнина Утопия. Декабрь 2039 года.
Буря пришла не с воем, а с тихим удушьем. Сначала это была лишь дымка на горизонте, ржавая вуаль, наброшенная на блеклое солнце. Через несколько часов солнце исчезло полностью, поглощенное нарастающей стеной цвета запекшейся крови. Свет внутри «Фобоса» стал тусклым, желтоватым, как в старом подвале. Воздух, несмотря на фильтры, приобрел едва уловимый металлический привкус – вкус марсианской пыли, проникающей везде.
Лёха Колесников сидел, прикованный к микроскопу и спектрометру, как узник к орудию пытки. Приказ Громова был его спасением и тюрьмой. Три дня без выходов, без вахт, только этот проклятый образец №18 с его черными, насмешливо блестевшими вкраплениями. Его бледность стала землистой, глаза горели лихорадочным блеском за глубокими тенями. Пальцы, дрожавшие утром, теперь двигались с пугающей точностью манипуляторов. «Не пирит…» – бормотал он, переключая увеличение. Кристаллическая решетка на экране была слишком правильной, слишком… чуждой. «Не гематит… Спектр… Где же ты, чертов аномальный пик?» Он ввел новые параметры сканирования, его голубые глаза впились в монитор спектрометра, выискивая малейший сбой, отклонение от земных аналогов. Контроль над прибором был последней нитью к реальности. Пока он искал аномалию в камне, он мог игнорировать аномалию в собственной голове, заглушить навязчивый шепот стен.
Рита Соколова пыталась сохранять видимость нормальности. Она возилась в «Оазисе», но листья салата казались уныло-зелеными, пшеница – чахлой. Запах земли, раньше такой живительный, теперь напоминал лишь о бескрайней мертвой пустыне за стенами. Она ловила себя на том, что прислушивается – не к гулу систем, а к тишине за переборкой, где сидел Лёха. К его бормотанию. К возможному стуку. Ее зеленые глаза теряли блеск, тускнея под гнетом изоляции и нависшей бури. «Виктор Ильич, – она подплыла к Громову, который изучал карту Утопии, пытаясь найти хоть какой-то смысл в ее монотонности. – Буря… надолго?» Ее голос звучал слишком громко в приглушенной атмосфере базы.
Громов не отрывал взгляда от карты. «Датчики ветра показывают усиление до пятнадцати метров в секунду на высоте. Пылевая масса плотная. ЦУП прогнозирует не менее сорока восьми часов пика. Потом – спад». Он поднял глаза. В его сером взгляде не было страха, только холодная оценка ресурсов. «Проверь герметизацию всех швов. Особенно вокруг шлюза. И запас фильтров для СЖО скафандров. Если придется эвакуироваться под пылью…»
Рита кивнула, глотая комок в горле. Эвакуироваться. Взлететь с этой пылающей равнины в кромешной тьме бури. Мысль была леденящей. Она поплыла проверять уплотнители, ее пальцы дрожали лишь слегка.
Связь с Землей превратилась в пародию. Задержка выросла до мучительных двенадцати минут. Голос из ЦУПа, искаженный помехами от пыли в атмосфере, звучал как из глубины колодца. «Фобос, ЦУП-один. Прием данных о буре. Ваш статус? Повторяю, статус? Прием». Громов отвечал лаконично, как автомат: «ЦУП-один, Фобос. Буря категории три. Видимость ноль. Давление стабильно. Системы жизнеобеспечения – зеленый свет. Экипаж – в норме. Конец связи». Он не смотрел на Лёху, сгорбленного над микроскопом. «В норме» было натяжкой, граничащей с ложью. Но что еще сказать через миллионы километров пыльной мглы?
Ночь второго дня бури. Ветер выл теперь по-настоящему – низкий, гудящий гул, проникающий сквозь толстые стенки, как набат. Пыль скрипела по обшивке, пытаясь найти лазейку. Свет внутри мигал – солнечные батареи покрылись слоем пыли в сантиметр, мощность упала на 70%. «Фобос» перешел на резервные батареи и скудный режим энергопотребления. Лаборатория погрузилась в полумрак.
И тут Лёха замер. Его дыхание остановилось. На экране спектрометра, в области спектра, где не должно было быть ничего знакомого, вспыхнул четкий, неоспоримый пик. Небольшой, но яростно яркий. Чужой. «Не может быть…» – прошептал он, не веря глазам. Он тщательно очистил образец, перезапустил прибор, сменил параметры. Пик остался. Упрямый. Реальный. «Рита! Громов!» – его голос сорвался на крик, хриплый от напряжения. «Смотрите!»
Они подплыли. Рита впилась глазами в экран. «Это… что это?» «Аномалия, – выдавил Лёха. Его руки дрожали, но теперь от возбуждения. – Энергетический уровень… не соответствует ни одному известному элементу или соединению в базе. Ни земному, ни теоретически предсказанному для Марса!» Он указал на кристалл под микроскопом. «Он… источник. Эти вкрапления. Они не минерал. Они… нечто иное».
Надежда, острая и болезненная, вспыхнула в тесном модуле. Даже Громов наклонился ближе, его каменное лицо озарилось отблеском экрана. «Ты уверен?» «Данные – вот!» – Лёха ткнул пальцем в график. «Повторяемость – сто процентов. Это не артефакт, не помеха! Это… физическая реальность!» В его глазах горел забытый огонь – огонь исследователя, напавшего на след. Призраки стен отступили перед лицом настоящей загадки.
Но триумф длился недолго. База содрогнулась от мощного удара. Не скрип, а именно удар! Как будто огромный камень врезался в корпус. Свет погас полностью. На секунду. Потом зажегся тусклый красный аварийный. «Удар!» – крикнула Рита, хватаясь за поручень. «Метеорит?» «Давление!» – рявкнул Громов, бросаясь к основному пульту. «Колесников, доклад!»
Лёха уже был у мониторов, его пальцы летали по клавиатуре. Паника отступила перед лицом новой, конкретной угрозы. «Давление в базе… падает! Медленно, но падает! Утечка! Сектор… Сектор Гамма! Там шлюзовая камера и стыковка с энергомодулем!» На схеме базы мигал тревожный красный участок.
Внешняя угроза стала смертельно реальной. Буря снаружи, коварная аномалия в образце – и вот теперь пробоина. Марс атаковал по всем фронтам.
Громов схватил набор для экстренной герметизации – толстые маты с быстротвердеющей пеной. Его лицо было как из гранита. «Соколова, скафандры! Готовься к выходу. Если не сможем залатать изнутри…» Он не договорил. «Колесников, локализуй утечку точнее и контролируй падение давления. Если упадет ниже 500 гПа – активируй аварийный запас кислорода в скафандрах автоматически».
Лёха кивнул, его глаза не отрывались от данных. «Есть. Точная локализация… Стыковочный узел энергомодуля. Вероятно, сорвало защитную панель ударом камня. Разгерметизация по шву».
Рита уже помогала Громову облачаться в «Орлан». Ее движения были быстрыми, точными, но страх читался в каждом взгляде. «В такую бурю? Там же ноль видимости! Песок… он как наждак!» «Выбора нет, – сквозь зубы проговорил Громов, проверяя герметичность шлема. – Или латаем, или медленно задохнемся здесь. Готовь свой скафандр. Но останешься в шлюзе на подстраховке. Выходить будешь только по моей команде». Его серые глаза встретились с ее зелеными через стекло. «Понятно?»
«Понятно, командир», – прошептала Рита. Она видела не только приказ. Она видела готовность к смерти. Ради них. Ради миссии. Ради этого чертового камня, который мог перевернуть науку.
Пока Громов и Рита погружались в процедуру подготовки к выходу в ад, Лёха остался один в аварийном полумраке. На одном экране – падающее давление в секторе Гамма. На другом – упрямый, чужой пик спектрометра. Два крика о помощи. Два фронта. Его голубые глаза метались между ними. Контроль. Он должен был держать контроль над обоими. Забыть про страх. Про стены. Про шепот в вентиляции. Марс требовал всей его ясности. Здесь и сейчас. Радиационный фон, пыль в системах, падение давления – цифры сливались в один пульсирующий код. Код выживания.
Он взял микрофон внутренней связи: «Шлюз, Командир. Давление упало до 650 гПа. Скорость утечки… стабильна, но критична. Температура в секторе Гамма… минус восемьдесят. Будь осторожен. Эта пена… она может вести себя непредсказуемо на холоде». Голос его был ровным. Профессиональным. Щит был поднят.
«Принял, – раздался в ответ хрипловатый голос Громова из шлюза. – Начинаем операцию «Заплатка». Держи нас на мониторе, Бортмеханик».
Лёха посмотрел на иллюминатор. Там, в кромешной тьме ржавого ада, две белые фигуры готовились бросить вызов стихии. А внутри, на столе, лежал крошечный камень, хранящий секрет, который мог перевесить все их жертвы. Отрыв от Красного Порога начинался не со взлета, а с отчаянной битвы за право улететь.
Глава 11: "Ржавый Ад".
Сектор Гамма. Стыковочный узел с энергомодулем. Самое уязвимое горло «Фобоса», где стальной жук цеплялся за свой источник силы. Теперь – источник смерти. Разгерметизация по шву, рваная рана, зияющая в ржавый ад снаружи. Давление падало неумолимо: 630 гПа… 620… Скорость утечки, по расчетам Лёхи, давала им меньше часа до критической черты.
Шлюзовая камера «Фобоса» была крошечным предбанником ада. Громов, закованный в белый «Орлан», казался в ней гигантским призрачным рыцарем. Рита, тоже в скафандре, но без гермошлема, помогала ему проверить последние соединения СЖО. Ее лицо в тусклом аварийном свете было бледным, зеленые глаза огромными, но руки – твердыми.
– Герметичность скафандра «Командир» – подтверждаю, – ее голос в шлемофоне Громова звучал слишком громко на фоне гула ветра снаружи и шипения систем внутри. – Запас кислорода – семь часов сорок пять. Температура скафандра… плюс пятнадцать. Готовность к выходу – сто процентов.
Громов кивнул, его лицо за толстым стеклом шлема было непроницаемым. Серые глаза скользнули по показаниям на дисплее внутри шлема, потом – на Риту. – «Исследователь», твоя задача – контроль шлюза и связи. Выходишь только по моей команде. Четко. Ясно? – Ясно, командир, – ответила она, глотая комок. – Удачи там. И… держись за поручни. Ветер, говорят, до двадцати метров. – Не первый раз держусь, – сухо парировал Громов. Он взял массивный герметизационный мат – толстую плиту, пропитанную быстротвердеющей полимерной пеной. – «Бортмеханик, открывай наружный люк. Постепенно».
Голос Лёхи отозвался сразу, ровный, как автомат, но с легкой хрипотцой напряжения: – Открываю. Депрессия началась. Скорость откачки… минимальная. Будьте готовы к вибрации. Пылевая нагрузка… экстремальная. Видимость… прогнозирую ноль.
Раздался скрежет механизмов. Маленький круглый люк в стене камеры начал отъезжать в сторону. Сначала – щель, потом – полумесяц. И тут же в щель ворвался не звук, а ощущение. Глухой, животный гул. Как рев разъяренного зверя, приглушенный толщей стен. В щель хлынул поток ржавой мглы, мгновенно заполнивший камеру висячей взвесью. Частицы пыли, мелкие, как тальк, но невероятно абразивные, закружились в свете фонарей скафандров, как мириады злых песчинок.
– Люк открыт! – доложил Лёха. – Давление в шлюзе… выравнивается с внешним. Выходите! Громов сделал шаг вперед, в эту кипящую ржавчиной темноту. Его мощная фигура в скафандре на мгновение исчезла в коричневом мареве, затем силуэт проступил сквозь пелену, освещенный его же шлемным фонарем. Он крепко держался за поручень одной рукой, другой прижимая гермомат к груди.
– Выход «Командира» подтвержден, – донесся его голос, хрипловатый от помех, но спокойный. – Видимость… менее метра. Пыль… как жидкий металл. Двигаюсь к сектору Гамма. «Бортмеханик», веди меня.
Рита прильнула к иллюминатору внутренней переборки, но видела лишь бурлящую тьму и слабый луч фонаря где-то внизу. Сердце колотилось о ребра. Она слышала в наушниках тяжелое, ровное дыхание Громова, прерываемое резкими порывами ветра, бьющими в скафандр. Слышала голос Лёхи, монотонно отсчитывающего дистанцию и направление:
– Прямо… пять метров. Теперь вправо… градусов тридцать. Осторожно, слева труба охлаждения… Пройди под ней. Еще два метра… Вот он, шов. Видишь разрыв?
– Вижу, – ответил Громов. В его голосе послышалось напряжение. – Разгерметизация… сантиметров тридцать. Края… рваные. Пыль забивается внутрь. Приступаю к установке мата.
Рита представила его там, в кромешной тьме и воющем ветре, одной рукой цепляющегося за ледяной корпус, другой пытающегося прижать упругую плиту к рваной ране корабля. Песок бил в стекло шлема, царапал обшивку, забивался в малейшие щели. Как долго выдержит «Орлан» такую абразивную атаку?
– Давление в базе… 600 гПа, – прозвучал голос Лёхи, словно похоронный колокол. – Скорость падения… растет.
– Работаю! – рявкнул Громов в ответ. Послышалось шипение – он активировал баллон с отвердителем, впрыскивая состав в пену мата. – Пена выходит… Консистенция… вязкая. Температура… черт, она густеет слишком быстро! Минус восемьдесят делает свое…
Внезапно его голос прервался. Раздался резкий металлический скрежет, потом глухой удар, как будто что-то тяжелое врезалось в скафандр.
– Командир! – вскрикнула Рита. – Что случилось?! – Камень… – прозвучало через помехи, с усилием. – Сорвало с дюны… ударило в спину… Ничего… держусь… Пена… застывает неравномерно… Края мата отошли! Утечка… продолжается!
Рита схватилась за рукоятку шлюза. «Выходить! Надо помочь!» – пронеслось в голове. Но приказ Громова звучал железно: «Только по моей команде». Она стиснула зубы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони даже через перчатки скафандра.
– «Командир», давление 580! – голос Лёхи стал резче. – Если пена не держит… нужен второй мат! Рискни вернуться!
– Некуда… возвращаться! – прохрипел Громов. Послышался скрежет, будто он с силой притирал мат к корпусу. – Закрываю… руками! Держу! Пена… должна схватиться внутри… под давлением… Лёха! Давление в скафандре?! Я… не чувствую показаний…
Лёха в ужасе взглянул на телеметрию Громова. Давление в скафандре скакало: 380… 350… 320 гПа! Утечка? Разрыв? Кислород стремительно падал.
– Давление скафандра падает! 300 гПа! – закричал Лёха. – Командир! Твой СЖО! Ты должен вернуться СЕЙЧАС! Рита! Готовь шлюз к приему!
Рита уже металась у внутреннего люка шлюза, проверяя клапаны наддува. Сердце бешено колотилось. «Виктор Ильич… держись…»
– Я… почти… – голос Громова был еле слышен, прерывист. – Шов… перекрыт… Руками… чувствую… Пена… схватывается… Давление… стабилизировалось? Лёха?
Лёха впился в датчики давления в базе. Падение… замедлилось. 575… 574… 573 гПа. Остановилось! Держится!
– Давление в базе стабилизировалось! – выдохнул он. – Утечка остановлена! Командир, возвращайся! Немедленно! Твой кислород – 40 минут!
– Иду… – простонал Громов. Послышалось тяжелое кряхтение, скрежет по корпусу. Его силуэт, едва видимый в пыли, начал медленно двигаться обратно к шлюзу.
Рита распахнула внутренний люк шлюзовой камеры. – Заходи! Быстро!
Белая фигура ввалилась в камеру, вся покрытая толстым слоем ржавой пыли, как присыпанная марсианской землей. Шлем был исцарапан, визор почти непрозрачен. Громов тяжело оперся о стену.
– Закрывай… наружный… – прохрипел он.
Рита бросилась к пульту, захлопнула наружный люк. Зашипели клапаны – начался наддув камеры воздухом из базы.
– Наддув… начат… – доложила она, подплывая к Громову. – Виктор Ильич? Как ты?
Он поднял руку в скафандре, показывая «ок». Но дыхание его в наушниках было хриплым, прерывистым. Давление в скафандре показывало 280 гПа – ниже безопасного минимума. Он пробыл на грани слишком долго.
Когда давление в шлюзе сравнялось с базовым, Рита бросилась отстегивать его шлем. Под ним было лицо, покрытое потом и серой пылью, губы синюшные. Но серые глаза горели знакомым холодным огнем.
– Герметизация… держит? – первым делом спросил он, отплевываясь.
– Держит, командир! – ответил Лёха, уже вынырнувший из лаборатории, его лицо было бледно от пережитого ужаса, но глаза лихорадочно блестели. – Давление стабильно! Ты… ты спас базу.
Громов только кивнул, с трудом отстегивая перчатки. Его руки дрожали от перенапряжения и холода. – Пена… застыла. Держит. Но это… временно. Нужен… капитальный ремонт… после бури. – Он посмотрел на Лёху. – Твой камень… Он того стоил?
Лёха взглянул на лабораторию, на экран спектрометра, где все еще светился тот самый аномальный пик. Черный, загадочный. Цена его открытия чуть не стала жизнью командира.
– Не знаю, командир, – честно ответил он. – Но он… реален. И он… здесь. С нами. Как и эта проклятая пыль. – Он посмотрел на Громова, покрытого марсианской ржой с ног до головы. – Как и ты.
Громов усмехнулся, коротко и беззвучно. Больше похоже на гримасу боли. – Помой меня, Соколова. И приготовь… отчет в ЦУП. Буря… еще не кончилась. А нам… надо готовиться… убираться отсюда. Красный Порог… мы его перешли. Теперь… пора домой. – Он с усилием выпрямился, его взгляд упал на иллюминатор, где бушевал все тот же ржавый ад. – Но домой… мы вернемся не с пустыми руками. Никто. И ничто. Нас не остановит.
Он пошатнулся, и Рита успела подхватить его под руку. Вес скафандра и пережитое напряжение делали свое дело. Марс попытался их убить сегодня. Но "Восход-7" и его экипаж выстояли. Ценой невероятных усилий. Ценой крови и пыли. Путь домой начинался прямо сейчас, в гуле систем, борющихся с внешним адом, и под мерцающим светом экрана, хранящего тайну инопланетного камня. Битва за возвращение только началась.
Глава 12: Сигнал в Камне
Тишина после бури была не пустотой, а сдавленным гулом напряжения. Воздух в модуле «Фобос» пропитался едкой марсианской пылью, смешанной с озоном от искр и сладковатой стерильностью антисептика. Иллюминаторы, покрытые рыжим налетом, пропускали лишь тусклый багровый свет, превращая внутренность базы в подобие пещеры. Системы жизнеобеспечения гудели настойчивее обычного, их ровный тон подчеркивал хрупкость их положения.
Громов лежал в своем отсеке, пристегнутый ремнями. Каждый вдох давался с усилием, отзываясь болью в сдавленной перегрузками груди. В ушах еще стоял свист уходящего воздуха, в пальцах – резиновое ощущение гермомата, вдавленного в рваный металл пробоины. Холод скафандра, предательски сдавшего под ударом камня, все еще жил в костях. Он сжал в ладони базальтовый камень с полигона Н-1. Гладкий, холодный, неумолимо реальный. Королев собирал обломки и строил снова, – пронеслось в сознании. Он заставил мышцы напрячься. Головокружение. Гипоксия давала о себе знать. Но лежать – смерти подобно.
– Командир? – Голос Риты был тихим, но четким. Она замерла в проеме, с тонометром в руке. Рыжие волосы потеряли блеск, лицо осунулось, но взгляд оставался сосредоточенным. – Давление? Стабильно?
– Стабильно, – Громов выдавил, подавив кашель. Голос звучал чужим, хриплым. – Заплатка?
– Держит. Но компрессор… вибрирует. Каждый цикл… – Она сделала резкий жест, отсекая лишнее. – Вам кислород?
– Позже. Доклад. Системы. Энергетика. – Командирский тон пробился сквозь слабость. Буря ударила по ресурсам. Это был главный враг.
В лабораторной секции Колесников, бледный как стена модуля, с глубокими тенями под запавшими голубыми глазами, был прикован к экранам спектрометра и микроскопа. Дрожь в руках от усталости и скрытой паники не мешала пальцам точно выводить команды. Перед ним лежал Образец №18 – серо-рыжий камень с угольными вкраплениями. На спектрограмме – четкий, немыслимый пик. Неизвестный. Упрямый.
– Соколова, взгляните, – его голос был сух, но в нем горела лихорадка анализа, временно подавившая тень клаустрофобии. – Пик… устойчив. Не помеха. Не флуктуация. Гистограмма. Микроструктура… – Он подвинулся. – Аморфная. Но границы… четкие. Капля.
Рита подошла, ее взгляд впился в экран. Усталость на мгновение отступила перед азартом.
– Жизнь? – вырвалось у нее шепотом. – Или… абсолютно новый минерал? Спектр… его нет в базе! Ни земной, ни марсианской! – Она коснулась экрана. – Колесников, это… это же сигнал.
– Гипотезы позже, – оборвал он, бросив взгляд в сторону командирского отсека. – Требуются данные. Элементарный химтест? Кислота? Нагрев?
– Осторожнее, – предупредила Рита, но в ее глазах читалось нетерпение. – Если это биогенное… или экзотическая реакция.
Пока Колесников готовил реактивы, Рита составила сжатый доклад в ЦУП: статус модуля, состояние командира, стабильность давления. И добавила с подчеркнутой научной сдержанностью, но не скрывая важности: «Образец №18 демонстрирует устойчивую спектральную аномалию в УФ-диапазоне. Микроструктура вкраплений атипична. Проводим предварительный хим. анализ. Передаем данные. Требуется консультация геохимии/экзобиологии». Сообщение ушло со щелчком. Ожидание ответа нависло тяжестью.
Громов поднялся. Каждое движение отдавалось болью в перегруженных мышцах, каждый шаг требовал усилия воли. Он подошел к главному пульту. Экран энергопотребления пылал желтым и красным. Солнечные батареи, задушенные пылью, выдавали жалкие 15%. График расхода аккумуляторов падал обвально.
– Бортинженер Колесников! – Голос командира, хоть и приглушенный слабостью, прозвучал как удар. – Приоритет номер один: энергетика. Отключить все нежизненно важные системы. Освещение – минимальный уровень. Обогрев – только критически важные приборы и поддержание базовой температуры в жилых секциях. Экономить каждый ватт. Доложите резерв времени на текущем расходе.
Колесников оторвался от пробирки, где осколок вкрапления безрезультатно шипел в кислоте.
– На аккумуляторах, товарищ командир? Максимум… сорок восемь часов до критического минимума. Если не восстановить генерацию или не… – Он замолчал, мысль о выходе для очистки панелей вызвала волну тошноты и сжатия в груди. – Или если инсоляция не возрастет… – Он кивнул на запыленные иллюминаторы. Шансов – ноль.
Решение висело в воздухе, неизбежное и суровое. Громов обвел взглядом Колесникова, Риту, экран со спектром.
– Приступаем к подготовке взлета. Немедленно. – Он говорил четко, рубя фразы. Камень в кармане впивался в ладонь. – Бортинженер Колесников! Ваша задача: полная диагностика и подготовка систем модуля «Фобос» к старту. Навигация, двигатели, управление, стыковочный узел. Особое внимание – состоянию после удара и вибраций бури. Проверить каждую цепь, каждый клапан. Докладывать о каждом этапе. – Он повернулся к Рите. – Биолог Соколова! Упаковка всех образцов. Приоритет – сохранность и герметичность. Особый контейнер для Образца №18, амортизированный. Плюс медикаменты, логбуки, критически важные данные. Рассчитать и сверить траекторию стыковки с «Восходом-7». Стартовое окно… – Он взглянул на хронометр. – Через тридцать шесть часов. Вас устраивает расчет?
Тридцать шесть часов. Не на исследования. На гонку со смертью.
– Устраивает, товарищ командир, – четко ответила Рита. Ее взгляд на долю секунды задержался на контейнере для загадочного образца.
– Устраивает, – кивнул Колесников. Его пальцы уже бегали по клавиатуре, вызывая диагностику двигателей. Знакомые алгоритмы, четкие процедуры – островок стабильности в море страха. Страх перед стенами сменился страхом перед ошибкой в настройке.
Замигал индикатор связи. Ответ ЦУПа. Сухой, безэмоциональный текст:
«Восход-7», ЦУП. Подтверждаем получение данных. Состояние модуля «Фобос» критическое. Приоритет – безопасность экипажа. Подготовку к срочному отлету утверждаем. Окно через 36 часов приемлемо. Данные по Образцу №18 получены. Аномалия зафиксирована. Предварительный анализ на Земле не выявил прямых аналогов. Рекомендуется предельная осторожность при обращении. Приоритет – сохранение образца для доставки. Все ресурсы – на подготовку взлета. Держим связь. Конец связи».
Никаких восторгов. Никаких лишних слов. Приказ. Земля закрывала марсианскую главу. Загадка в образце №18 превращалась из научного Святого Грааля в еще один фактор риска, груз, который нужно было доставить любой ценой. Надежда для Риты, головоломка для Колесникова, дополнительная точка напряжения для Громова.
«Фобос» ожил иным гулом – не стонами бури, а напряженным бормотанием систем, скрежетом инструментов, короткими, рублеными докладами, шелестом упаковки.
– Колесников, доклад по гироскопам ориентации!
– Система в норме, товарищ командир. Калибровка завершена.
– Соколова, статус упаковки образцов?
– Первая партия герметизирована. Контейнер №18 – готов. Перехожу к медикаментам.
Рита, протирая гермоввод контейнера, бросила тихую реплику Колесникову, занятому распаковкой диагностического шлейфа:
– Главное, чтобы наш «сигнал» не решил пошуметь при взлете. Тишина в эфире – это по нашу душу.
Уголок рта Колесникова дрогнул в подобии улыбки. Черный юмор космонавтов. Громов промолчал, но напряжение в скулах чуть ослабло. Маленькая искра нормальности.
Громов, превозмогая каждое движение, медленно обходил модуль. Тело горело, легкие не наполнялись, но воля, закаленная годами и холодным камнем в кармане, гнала вперед. Он видел сосредоточенную спину Колесникова, склоненного над схемой двигателя; видел быстрые, точные руки Риты, укладывающей образцы; видел запыленный иллюминатор, за которым равнина Утопии лежала под вечным багрянцем неба. Безмолвная. Безжалостная. Они пришли за открытиями. Уходили с ранами, на исходе сил, с одной-единственной, неразгаданной аномалией.
Тридцать шесть часов. До рывка с пыльной поверхности. До огня марсианского старта. До попытки вырваться из гравитационных объятий Красной планеты, унося в герметичных контейнерах ее пыль, ее холод и ее немой, угольный вопрос. Тень Марса, длинная и неумолимая, накрыла «Фобос», сжимая его в тисках беззвучного отсчета. Сигнал в камне был получен. Теперь предстояло успеть унести его сквозь бездну. Приказ был ясен.
Глава 13: Отрыв
Тридцать шесть часов пролетели как один сплошной кошмар наяву. «Фобос» превратился в муравейник, кишащий сосредоточенной деятельностью. Воздух гудел от напряжения, смешиваясь с запахом озона, пыли и пота. Каждая проверка системы, каждый доклад звучал как выстрел. Громов, все еще бледный, с впалыми щеками и тенью боли в глазах, двигался медленно, но его команды были стальными и точными. Камень в кармане комбинезона казался тяжелее свинца. Колесников, поборов очередную волну клаустрофобии ритуалами проверок и перепроверок, был похож на призрак, но его голубые глаза горели холодным светом концентрации над схемами. Рита упаковала последний образец, ее шутки стали реже и суше, как марсианский воздух.
И вот он – момент истины. Они облачены в скафандры «Орлан-М». Белый пластик и металл с желтыми нашивками казались одновременно защитой и гробом. Шероховатость перчаток, знакомый запах внутренней облицовки, монотонный гул системы жизнеобеспечения скафандра – все это было якорем в нарастающем хаосе предстартовой подготовки. Они заняли места в тесной кабине взлетного модуля. Громов – командирское кресло, руки на штурвалах и панели управления. Колесников – справа, лицом к дублирующим пультам и мониторам систем. Рита – слева, ответственная за связь и мониторинг экипажа. Иллюминаторы были почти черными от пыли, лишь слабый багровый свет пробивался сквозь налет.
«Т минус пятнадцать минут до старта. Запуск предварительной последовательности.» – Голос Риты в шлемофоне был ровным, но Громов уловил микроскопическое дрожание. Она сжала рукоятки кресла, костяшки побелели. Не смотри на заплатку, не смотри… – мысленно твердила она себе, глядя на запыленный экран телеметрии. Образец №18, надежно упакованный, казался давящей гирей в груди. Не кричи "Поехали"... Не кричи раньше... Песок Гагарина в кармане скафандра жгло холодом.
«Т минус десять минут. Наддув баков. Проверка давления в магистралях.» Колесников закрыл глаза на долю секунды. Перед внутренним взором всплыли схемы: Топливные клапаны – открыты. Наддув – в норме. Дублирующая система зажигания ПРДУ – активна. Аварийный сброс тяги – готов. Гироплатформа – калибрована. Четкие линии, знакомые блоки. Островок спасительной логики. Но где-то глубоко в животе клубилось холодное, липкое чувство. Страх. Страх тесноты кресла, которое вот-вот станет прессом перегрузок, страх, что заплатка не выдержит, страх ошибки в расчете. Он глубоко, медленно вдохнул стерильный воздух скафандра. Контроль. Процедура. Шаг за шагом.
«Т минус пять минут. Бортинженер, финальная проверка систем. Командир, взять управление на готовность.» Громов положил руки на штурвалы. Прохладный металл рукояток. Знакомые насечки под пальцами. Его взгляд, как прицел, зафиксировался на главном экране, где бегущие цифры отсчитывали последние минуты, секунды. Весь его опыт, вся воля, весь груз ответственности сжались в невероятно плотный, раскаленный шар где-то в центре груди. Боль от ребер отступила перед адреналином. Главное – последовательность. Главное – контроль. Никакой паники. Никаких лишних движений. Он мысленно коснулся базальтового камня сквозь слои скафандра и комбинезона. Прыгаем, Сергей Павлович. Держим удар.
«Т минус одна минута. Ключ на старт!» Голос Риты прозвучал громче, перекрывая внезапно усилившийся гул. В кабине замигали красные аварийные лампы – не сигнал беды, а ритуал готовности. Вибрация, до этого фоновое дрожание, усилилась. Сквозь кресло, через скафандр, в кости вдавливался низкий, нарастающий рокот. Это будился зверь под ними. Марсианский холод снаружи казался ничем перед жаром оживающих двигателей. По спине Громова, по рукам Колесникова пробежала мелкая дрожь – не от страха, а от мощи, которая вот-вот вырвется наружу.
«...Тридцать секунд...» – доложила Рита, ее голос был как натянутая струна. В наушниках – лишь мертвая тишина ЦУПа. Все решено. Земля молчит. Они одни.
«...Двадцать секунд...» Колесников перестал дышать. Глаза прикованы к показаниям дублирующих датчиков давления в камерах сгорания. Стабильно. Стабильно...
«...Десять... Девять...» Громов вжался в кресло, каждую мышцу подготовил встретить удар. Пальцы легли на ручки управления точнее, чем когда-либо. Сейчас.
«...Пять... Четыре...» Рита закусила губу. Сквозь привкус крови ощутила соленый пот на висках. Держись...
«...Три... Два... Один...»
Тишина. Абсолютная, оглушительная, разрывающая барабанные перепонки тишина. Сердце Марса замерло.
КОНТАКТ ПОДЪЕМА!
Не грохот, как на Земле, а резкий, оглушительный ВИЗГ. Чудовищная сила вдавила их в кресла. Не перегрузка – удар кувалдой по всему телу. Свет в кабине померк, погас, потом замигал аварийным красным. Иллюминаторы на мгновение вспыхнули ослепительным пламенем снизу, окрасив рыжую пыль в адское зарево, а затем погрузились в черноту.
– +3g! Набор высоты! – выкрикнула Рита сквозь стиснутые зубы. Казалось, челюсти вот-вот треснут. Веки налились свинцом.
«Фобос» рванулся вверх, яростно сопротивляясь марсианскому притяжению. Вибрация стала бешеной, превратившись в сплошной рев и скрежет. Казалось, модуль вот-вот развалится на куски. Сквозь шум Громов услышал тревожный, прерывистый писк.
– Бортинженер! Давление в топливной магистрали №2! Падает! – его голос, искаженный перегрузкой, пробился сквозь грохот. Руки на штурвалах держали курс с железной хваткой, пальцы впивались в рукоятки.
Колесников, едва повернув голову под давлением, глазами выхватил нужный параметр на мониторе. Клапан наддува? Засор? Пыль?!
– Подтверждаю! Падение на 15%! Магистраль №2! Переключаю на резервную линию! – Его пальцы, тяжелые как гири, с трудом нашли тумблер, щелкнули им. – Резервная магистраль – активирована! Давление – стабилизируется! Датчики медленно поползли вверх. Слава конструкторам за дублирование...
– +4.5g! Продолжаем набор! – Рита чувствовала, как ребра впиваются в легкие. В глазах плыли красные пятна. За иллюминатором, в крошечном просвете, мелькнула стремительно удаляющаяся, покрытая шрамами бурь рыжая равнина. На миг показалось, что видит черные вкрапления Образца №18, размножившиеся до размеров континента. Прощай, Красный...
«Фобос» вырывался из объятий Марса. Двигатели выли на пределе, сжигая последнее топливо. Вибрация достигла апогея. Казалось, каждый заклепочный шов вот-вот лопнет. Временная заплатка на корпусе, невидимая им, но ощущаемая всеми, испытывала чудовищные нагрузки. Громов молился про себя, чтобы гермомат и пена выдержали. Его взгляд сканировал показания гироскопов, вектор тяги, высоту.
– Перегрузка 5.1g! Пик! Стабилизация! – крикнула Рита. Адский пресс чуть ослаб. Можно было сделать неглубокий, жадный вдох.
– Высота 50 км! Отсечка первой ступени! – Громов почувствовал резкий толчок – сброс отработавших блоков. «Фобос» дернулся. – Запуск второй ступени! Тяга – номинальная! Пламя сменилось, рев двигателей стал чуть ниже, но мощь не уменьшилась. Они все еще боролись.
– Давление в кабине – стабильное! – доложила Рита, едва веря своим глазам и показаниям. Заплатка держалась. Марс не смог их оставить силой.
– Расчетные параметры траектории соблюдены, товарищ командир! – Колесников не отрывал глаз от траекторных данных. Голос его дрожал от напряжения, но был полон облегчения. Самое страшное – рывок с поверхности – позади. Теперь – точность.
Марс остался внизу, огромный, багровый, безжизненный шар. Сквозь запыленные иллюминаторы он казался далеким и чужим. Рита невольно вздохнула, глядя на него. Не радость, не триумф – пустота и ледяное облегчение. Они вырвались.
– Вывод на опорную орбиту завершен. Отключение маршевых двигателей. – Громов произнес это ровно, но в его голосе слышалось глубочайшее, животное облегчение. Рев стих, сменившись звенящей тишиной, нарушаемой лишь шипением вентиляторов скафандров и гудением систем. Невесомость, забытая за месяцы марсианской тяги, мягко обняла их, став почти невыносимым контрастом после перегрузок. Мышцы дрожали мелкой дрожью.
– Давление в кабине – стабильное. Герметичность – в норме, – Рита перевела дух, разжимая пальцы на рукоятках кресла. На перчатках остались вмятины.
– Все системы взлетного модуля – в пределах допустимых параметров. Повреждений нет, – добавил Колесников, его голос звучал устало, но собранно. Адреналин начал отступать, оставляя пустоту и дрожь в коленях. Он закрыл глаза, чувствуя, как стены кабины снова начинают давить, но уже знакомым, почти привычным давлением орбитальной станции, а не гробом на поверхности.
– Хорошо. Бортинженер, начать сканирование сектора. Поиск «Восхода-7». Соколова, доложите состояние экипажа, – Громов отстегнул ремни. Движение далось с трудом, мышцы ныли. Он снял шлем. Воздух кабины, пахнущий озоном, потом и пылью, показался нектаром. Он посмотрел в запыленный иллюминатор. Внизу лежал Марс. Вверху – черный бархат космоса, усыпанный немигающими звездами. И где-то там, в этой бездне, ждал их дом – корабль «Восход-7». Первый этап был пройден. Самый страшный рывок – совершен. Теперь предстояло найти иголку в космическом стоге сена и совершить стыковку. Путь домой только начинался. А в грузовом отсеке лежал камень с черными вкраплениями – немой свидетель их отчаяния и надежды. «Фобос», израненный, запыленный, но живой, вышел на орбиту Марса. Отрыв состоялся.
Глава 14: Дорога Домой
Адреналиновый вихрь взлета схлынул, оставив после себя ледяную, звенящую пустоту и всепоглощающую усталость. Невесомость, вернувшаяся после марсианской гравитации и чудовищных перегрузок, ощущалась теперь не как свобода, а как изматывающая потеря опоры. Мышцы дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью – отзвук перенапряжения и стресса. Воздух в кабине взлетного модуля «Фобос» был густым от запаха пота, озона и всепроникающей марсианской пыли, выбитой вибрацией из каждого угла.
– Давление в кабине – стабильное. Герметичность – в норме, – Рита Соколова отстегнула ремни, ее голос звучал хрипло. Она сняла шлем, провела рукой по лицу, оставляя серые разводы от перчаток. – Экипаж… в порядке. Она добавила это скорее по обязанности. Физически – да. Морально… Она поймала взгляд Колесникова. Его лицо было мертвенно-бледным под слоем пыли, голубые глаза казались огромными и пустыми. Он методично проверял показания дублирующих систем, его пальцы двигались автоматически.
– Хорошо. Бортинженер Колесников, доклад по состоянию модуля после маневра, – Громов отдал приказ, его собственный голос был низким, усталым. Он тоже снял шлем. Боль в груди, притушенная адреналином, вернулась с новой силой, каждый вдох давался с усилием. Он чувствовал себя выжатым, разбитым. Базальтовый камень в кармане скафандра казался глыбой. Выдержали. Вывезли, Сергей Павлович. Пока что.
– Все системы взлетного модуля в пределах допустимых параметров, товарищ командир, – ответил Колесников, не отрываясь от экрана. – Скрытых повреждений не обнаружено. Заплатка на корпусе… выдержала нагрузки. Топливные остатки в пределах расчетных для стыковочного маневра. Его голос был монотонным, как гул вентиляторов. Это был его щит. Процедуры. Данные. Контроль. Стены… пока держатся. Схемы целы.
– Приступаем к поиску и сближению с «Восходом-7». Бортинженер, активируйте радар и оптические сенсоры. Соколова, поддерживайте связь с ЦУП, передайте статус выхода на орбиту. Я беру управление на себя. Громов положил руки на штурвалы. Знакомые насечки под пальцами. Фокус. Нужен фокус. Дом ждет. Там, в черноте.
Поиск «иголки в стоге сена» занял мучительные полчаса. Марс висел огромной багровой глыбой в иллюминаторе, заслоняя пол-неба. «Восход-7» нашли сначала по слабому радиомаяку, потом – крошечной блестящей точке в телескоп. Сближение было напряженным, но штатным. Автоматика вела модуль уверенно, Громов лишь вносил микроскопические поправки, его взгляд прикован к стыковочной мишени на экране. Колесников непрерывно докладывал параметры, его голос постепенно обретал твердость по мере погружения в знакомую работу. Рита монотонно обменивалась данными с ЦУПом, ее взгляд то и дело скользил к контейнеру с Образцом №18, притягивающему как магнит.
«Контроль касания. Захват. Стягивание. Герметизация стыка подтверждена.» – Голос Риты на этот раз звучал с искренним облегчением.
– Хорошая работа, экипаж, – произнес Громов, впервые за долгие часы позволив себе что-то, отдаленно похожее на одобрение. – Переход на «Восход-7» через шлюз. Стандартная процедура дезактивации. Колесников, вы первый. Проверьте атмосферу на основном корабле.
Процедура перехода из тесного, пропахшего потом и страхом «Фобоса» в знакомые, хоть и столь же стесненные отсеки «Восхода-7» заняла еще час. Воздух «Восхода» пах иначе – металлом, озоном, но также слабым, едва уловимым запахом… дома? Или это было воображение? Запахом их долгого транзита, их «живого» корабля, который ждал их все эти марсианские месяцы. Громов, последним закрывший за собой шлюз, невольно провел ладонью по холодному металлу переборки. *Восток-1... Союз... Мир... Звезды... Мы продолжаем ваш путь.*
Когда давление выровнялось, в отсеке на секунду повисла тишина. И тут Рита, скинув перчатки и потягиваясь в невесомости так, что ее рыжие волосы (теперь заметно длиннее, чем при старте с Земли) поплыли ореолом вокруг головы, громко вздохнула:
– Фух! Ну и банька в нашем марсианском «Фобосике»! – Она оттолкнулась от стены, сделав медленное сальто. – Знаете, я там уже начала различать новые оттенки запаха пота. У Алексея – с нотками озонной паники, у меня – с терпким ароматом разочарования в поисках марсианских хороводов, а у Виктора Ильича… – Она замерла, глядя на командира, который только что снял верхнюю часть скафандра и с ледяным видом проверял показания центрального пульта. – …с неповторимым шлейфом героического базальта! Кстати, Лёха, – она повернулась к Колесникову, который осторожно парил у своего терминала, запуская диагностику корабля, – ты уверен, что вонь от наших скафандров не сожрет твои драгоценные проценты КПД солнечных батарей? Может, выбросим их в шлюз? Как балласт?
Лёха вздрогнул, оторвавшись от экрана. Его бледное лицо дрогнуло, уголки губ неохотно поползли вверх.
– Рита… – он начал строго, но сдавленное фырканье выдало его. – Запах… нелинейно влияет на спектр поглощения фотоэлементов. Только в инфракрасном диапазоне. И то… – Он не закончил, снова погружаясь в данные, но напряжение в его плечах чуть ослабло.
Громов даже не повернулся, продолжая смотреть на экран.
– Соколова, займитесь делом. Помогите Колесникову с первичной диагностикой корабельных систем после длительной стоянки. И проветрите скафандры в шлюзовом отсеке. С соблюдением протокола. – Пауза. – И… баня была необходима. Мы выдержали.
Это было максимально близко к похвале, на что они могли рассчитывать. Рита усмехнулась, отдавая Громову в голове должное за его стиль.
– Есть проветрить скафандры, командир! – Она оттолкнулась к шлюзу, ловко маневрируя в невесомости. – Лёха, – уже тише, – как там наш «сигнал»? Не протух за время переезда?
Колесников кивнул, не отрываясь от экрана.
– Контейнер цел. Показания телеметрии… стабильны. Температура, давление… в норме. Позже… анализ попробуем. Очень осторожно.
Рутина на «Восходе-7» началась снова, но это была иная рутина. Марсианская глава была закрыта. Теперь их ждал долгий, монотонный транзит к синему шарику, который становился чуть больше с каждым днем. Настроение было странным: огромное облегчение от того, что они улетели с Марса, смешанное с гнетущей усталостью и осознанием, что путь домой – это снова месяцы в металлической банке, в окружении безмолвной, безжалостной пустоты.
Громов вернулся к своему железному распорядку: тренировки (еще более тяжелые, чтобы восстановить мышцы после марсианской гравитации и взлета), проверки, связь с ЦУПом. Но теперь в его глазах, когда он смотрел в иллюминатор не на багровый Марс, а на удаляющуюся звездочку Земли, горела не тоска, а сосредоточенное, почти фанатичное желание. Домой. Он чаще трогал камень в кармане. Острый край впился в ладонь сквозь тонкую ткань комбинезона. Боль. Земная. Вечная. Якорь. "Принимаем вызов, Сергей Павлович. Идем до конца." Его шрам на левом предплечье белел под давлением ремня тренажера. "Выдерживали и больше..."
Лёха снова погрузился в свои ритуалы контроля. Ночные виртуальные обходы корабля стали дольше, тщательнее. Он проверял все. Страх перед стенами и бездной, усиленный пережитым на Марсе и во время взлета, требовал тотального порядка. Но теперь к нему добавилась новая навязчивая идея: Образец №18. Он запустил на бортовых приборах все доступные неразрушающие анализы: спектроскопию в разных диапазонах, томографию, фиксировал малейшие изменения температуры или электромагнитных полей вокруг контейнера. Аномалия упорно не находила объяснения. Это была его личная головоломка, способ отвлечься от страха. Иногда, глядя на странный спектр, он ловил себя на мысли: Что бы сказал Саган? Или Стругацкие?
Рита стала душой… не столько команды, сколько их хрупкого психологического равновесия. Ее шутки стали спасательным кругом. Она могла, паря с пайком в руках, изобразить невесомый балет, назвав его "Лебединым озером в исполнении рыжей медузы". Она могла, глядя на скудные ростки в реактивированном "Оазисе", вздохнуть: "Ну что, парни, ставлю бутылку коньяка из кают-компании Земли, что наш салат вырастет кривым, как траектория "Фобоса" после удара камнем!". Даже Громов пару раз не смог сдержать короткой, хриплой усмешки. Ее смех, пусть и менее беззаботный, чем в начале пути, был лекарством от космической тишины и гнетущих мыслей. Она взяла на себя инициативу по "культурной программе" – ставила классическую музыку (часто – мощную, вроде Шостаковича), читала вслух отрывки из книг о первых экспедициях ("А как там Терешкова? В одиночку, в тесной "Чайке"... Вот это характер!"), затевала дискуссии о значении их находки, пусть даже спекулятивные.
Однажды, во время очередного сеанса связи, когда Земля передала свежие научные данные (увы, не проливавшие свет на Образец №18, но подтверждавшие его уникальность) и теплые, хотя и запоздалые на десятки минут, слова от родных, Рита, отключив микрофон, тихо сказала, глядя на крошечную, но уже явно голубую точку в иллюминаторе:
– Знаете, а она действительно красивая. Наша… шарообразная. И такая маленькая отсюда. И вся наша жизнь, вся наша боль, наши войны и любовь – там, на этом булавочном уколе света. – Она замолчала, неожиданная грусть тенью легла на ее лицо. – И мы несем обратно кусочек ее боли? Или надежды? – Она кивнула на контейнер с образцом. – Как Гагарин привез новую эру в своей капсуле. Только наш груз... молчит.
Громов промолчал, глядя на Землю. Его каменное лицо было непроницаемо, но в глазах что-то дрогнуло. Он достал базальтовый камень. Острый край впился в ладонь. Боль. Память. Долг. Колесников оторвался от монитора с очередным бессмысленным спектром аномалии. Он посмотрел на голубую точку, потом на контейнер, потом на Риту. В его взгляде мелькнуло нечто, кроме привычной озабоченности и страха – вопрос. Глубинный вопрос о месте человека в этой холодной, огромной, безразличной и одновременно полной странных сигналов Вселенной. Титов говорил о звездах... Леонов о бездне... А мы? Что скажем мы?
Путь домой был долог. Он был наполнен рутиной, усталостью, борьбой со стрессом и страхами. Он таил в себе скрытые угрозы – метеоритный рой, который едва не повредил антенну (Лёха лихорадочно переключал каналы связи, пока Громов стабилизировал корабль), необъяснимый сбой в системе регенерации воды, который Колесников устранил за три бессонных ночи (его голос при докладе был хриплым от усталости, но глаза горели победой), нарастающую психологическую усталость. Но он был наполнен и этим: тихими разговорами у иллюминатора, Ритиными шутками, пробивавшими лед напряжения, сосредоточенным упорством Громова и одержимостью Колесникова разгадать тайну камня. И все это – под неумолимо растущим в иллюминаторе голубым светом.
Вечером, перед отбоем, Громов стоял у главного иллюминатора. Земля была уже не точкой, а маленьким серпом. Он сжал базальтовый камень до хруста в суставах. Острая боль пронзила ладонь. Якорь. За его спиной гудели системы корабля, слышался тихий голос Риты, что-то объяснявшей Лёхе у биологического модуля, мерный стук пальцев Колесникова по клавиатуре. Громов смотрел на далекий голубой серп. Мы идем домой, Юрий Алексеевич. Мы везем ваш камень. И кое-что еще. Мы не подведем, Сергей Павлович. Он спрятал камень в карман, ощущая его тяжесть и холод. Идем до конца.
Глава 15: Земля в Иллюминаторе
Голубая точка превратилась в голубой шар. Потом в огромный, сияющий мрамор, затмевающий все звезды. Теперь он заполнял иллюминатор командного отсека «Восхода-7», живой, дышащий, невероятно близкий и одновременно бесконечно далекий за последним, самым опасным барьером – атмосферой. Воздух внутри корабля был густым от напряжения, смешанного с запахом озона, горячей электроники и человеческого пота. Процедуры предпосадочной подготовки шли своим чередом, каждый шаг отточен до автоматизма, но за этой слаженностью скрывалось море адреналина.
– «Восход-7», ЦУП. Подтверждаем финальные эфемериды. Окно входа в 18:47:03 по Гринвичу. Угол атаки – минус 1.82 градуса. Глубина коридора – в пределах номинала. Ждем вашего «ключ на старт». Конец связи. – Голос главного оператора в ЦУПе звучал ровно, но все на борту знали: там, на Земле, миллиарды людей затаили дыхание. Мир следил за возвращением первых людей с Марса.
– ЦУП, «Восход-7». Эфемериды приняты. Подтверждаем время и параметры. Приступаем к финальной конфигурации, – ответил Громов. Его голос был спокоен, как поверхность озера перед бурей. Он сидел в центре, пристегнутый ремнями, руки на пульте управления спуском. Его серые глаза сканировали экраны, поглощая потоки данных: вектор, скорость, ориентация, температура внешних сенсоров. Камень в кармане комбинезона был холодным якорем. "Последний рывок, Сергей Павлович. Как у Гагарина. Только выше, быстрее, дальше."
– Колесников, доклад по системам теплозащиты! – Громов не отрывал взгляда от траекторного дисплея.
– Все сегменты ПКА в норме, товарищ командир! – Лёха отчеканил, его пальцы летали по клавишам дублирующего пульта. Голубые глаза горели холодным светом концентрации. Страх клаустрофобии растворился перед лицом предельной задачи. Контроль. Только контроль. Как у Феоктистова в первых "Восходах". – Температура каркаса – в зеленой зоне. Датчики абляции – активны. Готовность – 100%.
– Соколова, статус медицинского мониторинга экипажа и контейнера с приоритетным образцом!
– Экипаж: пульс и давление в пределах прогноза для фазы предвхода, товарищ командир! – Рита старалась, чтобы ее голос звучал так же ровно, как у Громова, но легкая дрожь выдавала волнение. Она бросила быстрый взгляд на экран с биометрией. Сердце колотилось как бешеное. Не сейчас, Рита, соберись! – Образец №18: контейнер герметичен, телеметрия стабильна, перегрузочные амортизаторы активированы. Фиксация – надежная. Надеемся, как надеялся Леонов на свой шлюз.
– Хорошо. Принимаю управление спуском. Бортинженер, дублируйте показания ориентации и скорости. Соколова, мониторинг связи и внешних температур. ЦУП, «Восход-7». Ключ на старт. Начинаем заключительную фазу. – Громов нажал серию тумблеров. По кораблю прокатилась легкая вибрация – активировались маневровые двигатели для точной ориентации перед входом. "Поехали", – пронеслось в голове, но он сжал губы. Это слово принадлежало Первому. Их слово было – "Выполняем".
«Т минус пять минут до входа в атмосферу. Скорость – 7.82 км/с. Высота – 120 км.» – Голос Риты был металлическим.
Иллюминаторы начали розоветь. Сначала едва заметно, как предрассветная заря. Потом – ярче, оранжевее. Вибрация усилилась, превратившись в низкий, нарастающий гул. Земля в иллюминаторе перестала быть шаром – она стала огромной, приближающейся стеной синего и белого.
«Т минус одна минута. Начало ощутимого аэродинамического торможения. Скорость – 7.5 км/с. Высота – 85 км.»
Розовый свет сменился алым. Потом кроваво-красным. Иллюминаторы залило морем огня. Не пламя – плазма. Раскаленный до десятков тысяч градусов ионизированный газ, сжимаемый кораблем перед собой, как щит. Гул стал оглушительным ревом. Казалось, сам «Восход-7» воет от напряжения. Вибрация била по костям, сотрясала внутренности.
– +3.5g! – выкрикнула Рита, ее голос исказился перегрузкой. Веки налились свинцом. Дышать стало тяжело. "Гагарин... 8g... Выдержал..."
– Температура поверхности ПКА – 1850°C и растет! В пределах расчетной! – Лёха докладывал сквозь стиснутые зубы. Его тело вдавливалось в кресло. Контроль. Следи за данными. Как Королев следил за телеметрией "Востока". – Стабильный плазменный поток! Связь...
– Связь прервана! Радиомолчание! – Рита подтвердила неизбежное. Корабль погрузился в огненный кокон, отрезанный от мира. Оставались только приборы, рев плазмы и нарастающая тяжесть в груди.
Перегрузка нарастала стремительно. +5g. +6.5g. +7.8g. Мир сузился до узкой щели сознания. Кровь отливала от головы, зрение сужалось. Дышать было почти невозможно. Рита стиснула рукоятки кресла до побеления костяшек. Лёха сосредоточился на мониторе перед глазами, вылавливая цифры сквозь серую пелену. Контроль... Держись...
Громов был скалой. Его тело, измученное марсианской Одиссеей, кричало от боли, но воля оставалась несгибаемой. Его взгляд, прищуренный под давлением, был прикован к индикатору ориентации и вектору спуска. Любое отклонение – и они рискуют либо сгореть, либо уйти в бесконечный отскок от атмосферы. Он чувствовал, как ремни впиваются в тело, как камень в кармане давит на бедро. *"Выдерживали и больше, Сергей Павлович... На Н-1... при испытаниях..."* Его пальцы, тяжелые как свинец, лежали на ручках управления, готовые к микроскопической коррекции.
– Пик перегрузки! +8.2g! – голос Риты был хриплым стоном.
И вдруг... давление начало спадать. +7g. +5g. +3g. Адский рев плазмы стих, сменившись свистом набегающего потока воздуха. Алый свет в иллюминаторах сменился оранжевым, потом желтым, потом просто ярким дневным светом. Они прорвались!
– Восстановление связи! – закричала Рита, едва переводя дух. Ее лицо было багровым. – ЦУП! ЦУП! «Восход-7»! Прошли плазменную фазу! Связь восстановлена! Корабль цел! Экипаж в сознании!
В наушниках взорвался каскад голосов – срывающихся, перебивающих друг друга от облегчения. Земля выдохнула.
– «Восход-7», ЦУП! Видим вас! Добро пожаловать домой! – Голос главного оператора дрожал. – Траектория... незначительное смещение! Вектор требует коррекции! Передаем данные!
Громов уже видел это на экране. Автоматика, перегруженная в плазме, дала сбой. Они шли чуть левее расчетного эллипса.
– Принимаю. Корректирую вектор. Бортинженер, активируй двигатели малой тяги, ориентация по пеленгу 275! – Его руки двигались уверенно, внося поправки. *"Титов сажал "Восход-2" вручную в снегах... Справимся."*
«Восход-7» мягко качнулся, послушный импульсам двигателей. Голубое небо за иллюминатором, настоящее, земное небо, сменило черноту космоса. Облака проплывали внизу, как вата.
– Высота 10 км. Раскрытие тормозного парашюта! – Громов нажал кнопку. Громкий хлопок, резкий рывок. Скорость упала.
– Тормозной – штатно! – подтвердил Лёха, отслеживая телеметрию. Его лицо постепенно обретало нормальный цвет.
– Высота 8 км. Раскрытие вытяжного... Основного купола!
Еще более сильный рывок. Корабль закачался, как маятник. Над ними, заполняя все поле зрения через верхний иллюминатор, распустился огромный красно-белый купол основного парашюта. Скорость упала до безопасной. Тишину внутри нарушал теперь только свист ветра за бортом и прерывистое дыхание экипажа.
– Основной купол – раскрыт! Система – стабильна! – Рита выдохнула, закрыв глаза на секунду. "Дом..."
«Восход-7», ЦУП. Вас видим. Парашютная система работает идеально. Цель – степь в 45 км северо-восточнее Аркалыка. Ветер – умеренный. Спасательные команды выдвинулись. Приготовьтесь к касанию.»
Последние метры. Земля стремительно приближалась. Пыльная, серая в предвечерних сумерках казахская степь. Знакомая. Родная.
– Приготовиться к ударной нагрузке! Группировка! – скомандовал Громов.
Глухой удар. Скрип металла. Резкое торможение. Пыль взметнулась за иллюминаторами. Корабль накренился, потом выровнялся. Полная тишина. Тишина после многомесячного гула, рева двигателей, свиста плазмы. Тишина Земли.
Первым нарушил ее прерывистый, нервный смех Риты:
– Ну вот... и дома... – Она отстегнула ремни, ее руки дрожали. – Лёха, ты не обгорел? А то запахло... как после шашлыка.
Лёха отстегнулся, медленно поворачивая голову.
– Цел... – прошептал он, глядя на свои руки, словно видя их впервые. – Системы... отключены. Все... кончено.
Громов последним отстегнул ремни. Он чувствовал каждую мышцу, каждую косточку. Невесомость сменилась незнакомой, подавляющей тяжестью. Он поднялся с трудом. Его взгляд упал на иллюминатор. Запыленное стекло. За ним – выжженная солнцем степь, уже темнеющее небо и огни вертолетов, спешащих к ним. Он сунул руку в карман, достал базальтовый камень. Острый край впился в ладонь. Боль. Настоящая. Земная. "Доставили, Сергей Павлович. Всех. И камень... и тот, другой." Он спрятал его обратно. Якорь выполнил свою работу.
Снаружи застучали по корпусу. Голоса. Радостные, громкие, на родном языке.
– Экипаж «Восхода-7»! Открываем люк! Добро пожаловать на Землю!
Люк с скрипом откинулся. Ворвался поток свежего, прохладного, невероятно живого воздуха. Запах пыли, полыни, степного ветра. Ослепительный свет фонарей. И море лиц в защитных костюмах – врачей, спасателей, военных. Аплодисменты, смешанные с рыданиями. Камеры.
Громов сделал шаг вперед, к свету. За ним – Колесников, бледный, но державшийся прямо, и Соколова, утирающая слезы смеха и счастья рукавом комбинезона. Они стояли на краю люка, три фигуры в потертых, пропахших космосом комбинезонах, ослепленные светом и вниманием планеты.
Он не произнес громких речей. Просто поднял руку в коротком, четком жесте – приветствии и отчете. Задача выполнена. Они дома.
Легенды родились не в этот момент. Они рождались в реве марсианского взлета, в тиканье приборов на орбите, в стуке базальтового камня о карман комбинезона. Сейчас это просто стало видно всем. Как звезды, которые теперь были не целью, а свидетелями. Как Земля под ногами – твердая, надежная, бесконечно дорогая. Первый шаг на Марс был сделан. Теперь начинался долгий путь его осмысления.