Эта статья будет в несколько необычном формате. Основной её объём составит цитата из произведения, которое я в связи с заданной темой последнее время вспоминаю довольно часто. Тема эта сейчас весьма популярна. И тема эта — Трамп. Рыжий клоун, нарцисс, идиот, эгоист, маразматик — как только его ни называют. Чуть ли не каждый день попадаются материалы, в которых авторы, не жалея резких выражений рассказывают о том, как нелеп и непрофессионален нынешний американский президент. Бесконечно перечисляют противоречия в его высказываниях, смеются над эпатажными выходками и хаотичными непоследовательными мерами. Людям нравится. Всегда приятно, когда кто-то глупее тебя. Особенно если этот кто-то — глава сверхдержавы. А меня эти статьи раздражают.
И дело тут вовсе не в том, что мне обидно за старину Донни. Я ни в коей мере не являюсь его поклонником. Отношусь почти нейтрально, даже несколько негативно.
Но я не люблю глупость и поверхностность в суждениях. А все эти оценки Трампа крайне поверхностны. Вообще, это очень распространённый подход к оценке некоего события, когда оно рассматривается как сферический конь в вакууме, вне ситуационного и исторического контекста, что неизбежно приводит к неверным выводам.
Вот есть президент США Дональд Трамп и он ведёт себя странно. Но кто он такой и откуда взялся? Если бы речь шла о каком-нибудь Зеленском, то я бы, наверное, согласился с указанными выше мнениями. Лицедей без какого-либо опыта управления, вот и корчит из себя. Да и то не так всё однозначно. Даже за выходками настоящего клоуна надо уметь видеть интересы его хозяев.
Но Трамп не Зеленский. Во-первых, он миллиардер, и эти миллиарды он не унаследовал, а приобрёл самостоятельно. Конечно, это не история парня из трущоб, но всё-таки... Во-вторых, Трамп шесть раз проходил через процедуру банкротства, но оставался на плаву. Да, он при этом не разорялся в ноль, но сам факт говорит о многом. В-третьих, у него за спиной опыт президентства, что тоже существенно. Ну и в четвёртых, Трамп — опытный шоумен. Он не просто понимает значение эпатажа, а живёт им.
Таким образом, перед нами человек неоднократно подтвердивший навыки управленца и способность к стратегическому мышлению. Что же касается странностей, то это очень удобная ширма. Во-первых, человека, действующего внешне бессистемно, сложнее просчитать, во-вторых, такой образ позволяет легче отказываться от своих слов и не выверять их — всегда можно включить заднюю и никто особо не удивится, ведь это же Трамп — известный клоун. В-третьих...
Вот сделал он какое-то громкое заявление и рынок отреагировал обвалом котировок акций ряда компаний. После этого заявление отзывается, поскольку президента не так поняли, он совсем не это имел ввиду и вообще...
Над рыжим дураком начинают посмеиваться. Ну неужели трудно было это просчитать? Ведь даже ребёнку понятно!
Ребёнку-то понятно... Но что, если сам Трамп и близкие ему заинтересованные люди перед этим заявлением продали соответствующие акции, а после падения котировок прикупили с плюсом, увеличив пакет и одновременно заработав? Или это была акция возмездия для определённой группы? Или... Да мало ли. Всё далеко не так очевидно, как кажется на первый взгляд. А на специфическую личность Трампа накладывается ещё и глобальный процесс.
Известно, что генералы всегда готовятся к прошлой войне. Что уж говорить об обывателе?
Среднестатистическому человеку свойственно воспринимать мир неизменным. Ему всегда кажется, что привычный мир всегда был таким и таким же останется. Да, есть некоторые небольшие перемены, но это всё не принципиально. И это не смотря на то, что в течении его жизни мир вокруг поменялся почти до неузнаваемости. И он продолжает меняться. Человечество входит в новую эпоху, в которой многие привычные нам принципы мироустройства уйдут в небытие. При этом возникнут такие, которые сейчас и представить трудно. Поэтому попытки наложить на современные события лекала 20-го века (ПМВ, революции, ГВ, ВОВ/ВМВ, ХВ и т. д.) дают неизменно извращённый результат. А тот, кто действует с пониманием может уже только поэтому смотреться странным чудаком.
Поясню на примере. Представьте, что на дворе эпоха раннего капитализма. Всюду можно наблюдать неизжитое наследие феодального периода истории. Основа любого богатства — плодородная сельскохозяйственная земля.
И вот появляется чудак, который начинает скупать совершенно непроизводительные каменистые, песчаные, глинистые земли с минимальным или полностью отсутствующим плодородным слоем. Многие из них находятся очень далеко от населённых пунктов, там нет дорог, нет воды — ничего нет, пустыня.
Как отнесутся к такому странному субъекту его современники? Как минимум будут посмеиваться.
Но в отличие от своих современников наш герой обладает некоторой стратегической информацией и пониманием процессов. Он знает, что довольно скоро начнётся промышленно-строительный бум и участки с плотным основанием, без рыхлого плодородного слоя будут пользоваться большим спросом. А ещё он понимает, что через эти бесконечно тянущиеся, почти мёртвые и малодоступные земли пройдёт железная дорога, подняв их стоимость до небес. И вот тогда смеяться будет он.
Как в старом анекдоте: «Если у нас идиоты себе дома в Швейцарии строят, то мы-то с тобой тогда кто?».
А теперь анонсированная цитата.
«...Сначала я обратил на него внимание просто потому, что он все снова и снова попадал в поле моего зрения. Все остальные сотни и тысячи людей, поток которых прокатился за эти полчаса мимо меня, исчезали, словно кто-то дергал их за невидимые веревочки; быстро мелькали то профиль, то тень, то силуэт, и течение уносило их навсегда. И только этот один человек всплывал, все снова и все на том же месте; поэтому я и заметил его. Так прибой иногда с непонятным упорством выплескивает на берег все ту же грязную водоросль, слизывает ее мокрым своим языком, и тут же снова выбрасывает, и снова тащит обратно; вот и этот человек: только он один все снова всплывал в людском водовороте, и почти каждый раз через определенные, почти равные промежутки времени, и всегда на том же месте, и всегда у него был тот же затаенный, странно погашенный взгляд. Больше в нем не было ничего достопримечательного; на щуплом, исхудалом теле висело летнее пальтишко канареечного цвета, явно с чужого плеча, из рукавов торчали только самые кончики пальцев; старомодное канареечное пальтишко, непомерно широкое, не по росту длинное, и острая мышиная мордочка с бледными, будто полинялыми губами, над которыми как-то боязливо топорщились белобрысые редкие усики, - сочетание получалось довольно комическое. Было в этом жалком субъекте что-то нескладное, разболтанное - одно плечо ниже другого, ноги тонкие, как у паяца, лицо озабоченное; он всплывал то справа, то слева в людской волне, останавливался, по-видимому, в нерешительности, пугливо озирался, как зайчонок в овсе, что-то высматривал, нырял в толпу и исчезал. Сверх всего прочего - и это тоже привлекло мое внимание - этот обтрепанный субъект, чем-то напоминавший мне гоголевского чиновника, был, по-видимому, очень близорук или поразительно неловок: я видел, и не один, а несколько раз, как этого ротозея толкали и чуть не сталкивали с тротуара торопливо и уверенно шагающие прохожие. Но его это, по-видимому, не трогало; он покорно сторонился, нырял в толпу, а затем опять появлялся, и снова он был тут, снова и снова я видел его, вероятно уже в десятый или в двенадцатый раз за полчаса.
Это заинтересовало меня, вернее сначала рассердило: я злился на себя за то, что при всем моем сегодняшнем любопытстве не мог сразу угадать, что этому человеку здесь нужно. И чем напрасное были мои старания, тем сильнее разгоралось мое любопытство Черт возьми, что же тебе здесь собственно нужно. Чего или кого ты дожидаешься? Нет, ты не нищий, нищий не дурак, чтоб стоять в самой толкотне, где ни у кого нет времени сунуть руку в карман. И не рабочий, рабочий не станет в одиннадцать часов утра зря болтаться на улице. А что ты поджидаешь девицу - этому я никак не поверю, даже старуха и та не позарится на такого заморыша. Ну, так говори, что тебе здесь надобно, и дело с концом! Может быть, ты из тех подозрительных гидов, что, тронув за локоть приезжего, показывают ему из-под полы порнографические фотографии и за известную мзду обещают все наслаждения Содома и Гоморры? Нет, не то, ведь ты же ни с кем не заговариваешь, наоборот, ты робко уступаешь дорогу, опускаешь странно прячущиеся глаза. Черт тебя возьми, тихоня, да кто же ты, наконец? Что ты делаешь в моих владениях? Теперь я уже не спускал с него глаз; прошло пять минут, и у меня появился спортивный азарт, я должен был знать, зачем этот канареечно-желтый субъект толчется на бульваре. И вдруг я догадался: он сыщик.
Сыщик, переодетый полицейский! Я понял это совершенно инстинктивно, по пустячной черточке - по тому быстрому взгляду исподтишка, которым он окидывал каждого прохожего, по тому наметанному, примечающему взгляду, который нельзя не узнать, ведь полицейский должен наметать глаз в первый же год обучения своему ремеслу. Это не так-то просто: во-первых, надо быстро, как бритвой по шву, скользнуть взглядом по всему телу до самого лица и как при мгновенной вспышке магния запомнить все черты и мысленно сравнить их с приметами известных преступников, разыскиваемых полицией. Во-вторых - и, пожалуй, это еще труднее - такой испытующий взгляд надо бросить совсем незаметно - нельзя, чтобы тот, кого ты ищешь, признал в тебе сыщика. Человек, за которым я следил, прекрасно усвоил свое ремесло. С рассеянным видом, погруженный в свои думы, пробирался он сквозь толпу; его толкали, пихали; казалось, он ничего не замечает, и вдруг, с молниеносной быстротой - словно щелкнул затвор фотоаппарата - он вскидывал вялые веки и вонзался острым, как гарпун, взглядом в прохожего. Видимо, никто, кроме меня, не обратил внимания на сыщика, вышедшего на работу, и я бы тоже ничего не заметил, если бы мне не повезло: если бы в этот благословенный апрельский день на меня не напал приступ любопытства и если бы я не подкарауливал так давно и так упорно долгожданный случай.
Переодетый полицейский был, вероятно, во всех отношениях большим знатоком своего дела, - он до тонкости изучил искусство мистификации и, выйдя на охоту за дичью, преобразился в настоящего уличного зеваку, перенял манеры, походку, костюм, или, вернее, лохмотья, оборванца. Обычно переодетых полицейских можно безошибочно узнать издалека, ибо эти господа никак не могут отказаться от военной выправки. Сколько бы они ни переодевались, им никого не провести, ибо никогда не постигнут они в совершенстве робкие, приниженные манеры, вполне естественные для людей, которых с детства гнетет нужда. Он же разительно правдоподобно - я просто преклонялся перед ним перевоплотился в опустившегося человека, до последней мелочи проработал грим бродяги. Как психологически тонко были задуманы хотя бы это канареечно-желтое пальто и чуть сдвинутая набекрень коричневая шляпа - последняя попытка сохранить какую-то элегантность, - а бахрома на брюках и сильно потертый воротник свидетельствовали о самой неприкрытой нужде: опытный охотник за людьми, он, несомненно, заметил, что бедность, подобно прожорливой крысе, обгрызает одежду прежде всего по краям. Совершенно под стать его жалкому гардеробу была изголодавшаяся физиономия - жиденькие усики (по всей вероятности, накладные), небритые щеки, умело растрепанные космы волос, всякий неискушенный наблюдатель поклялся бы, что это бездомный нищий, проведший ночь где-нибудь на скамейке бульвара или на нарах в полицейском участке. Вдобавок он еще болезненно покашливал, прикрывая рот рукой, зябко ежился в своем летнем пальтишке и шел медленно, волоча словно налитые свинцом ноги. Ей-богу, создавалась полная иллюзия больного в последней стадии чахотки.
Признаюсь, нисколько не стыдясь, что я был в полном восторге. Ведь на мою долю выпала редкая удача: в качестве агента-любителя следить за полицейским агентомпрофессионалом. Но где-то, в каком-то уголке души, я чувствовал всю гнусность того, что в такой благословенный, сияющий лазурью день, под ласковыми лучами апрельского солнца переодетый государственный чиновник, рассчитывающий на пенсию в старости, ловит какого-нибудь беднягу, что он схватит его и потащит в каталажку, прочь от пронизанного солнцем весеннего дня. Как бы там ни было, слежка захватила меня, все с большим волнением наблюдал я за каждым его шагом и радовался каждой новой открытой мной черточке. Но вдруг радость открытия растаяла, как мороженое на солнце: в чем-то мой диагноз был неправилен, что-то в нем было не то. Меня опять охватило беспокойство. Да сыщик ли это, не ошибаюсь ли я? Чем внимательнее я следил за этим странным фланером, тем сильней становились мои сомнения - ведь эта его нарочитая бедность, пожалуй, не так уж нарочита, пожалуй есть в ней что-то слишком подлинное, слишком правдивое для простой полицейской ловушки. Первое, что вызвало мое подозрение, - это воротничок сорочки. Нет, такой заношенной тряпки не вытащишь из мусорного ящика и не наденешь по доброй воле себе на шею; такую тряпку носят только вконец опустившиеся люди. Затем - второе несоответствие - башмаки, если вообще можно назвать такие жалкие, совсем развалившиеся обувки башмаками. Правый башмак вместо черного шнурка был завязан простой веревочкой, а на левом отстала подошва, и при каждом шаге он разевал рот, как лягушка. Нет, таких башмаков нарочно не придумаешь и не наденешь ради маскарада. Совершенно ясно, и сомнения быть не может - это растрепанное, шныряющее взад и вперед воронье пугало не полицейский агент, мой диагноз был ошибочен. Но если это не полицейский, то кто же тогда? Чего ради он толчется здесь, чего ради бросает исподтишка быстрые, высматривающие, выискивающие взгляды? Я злился, что не могу разгадать этого человека, мне хотелось схватить его за плечо: что тебе надо? Чего ты здесь трешься?
И вдруг меня как огнем обожгло, я вздрогнул: уверенность, словно пуля, вонзилась мне в сердце, теперь я знал все, окончательно и бесповоротно. Нет, это не сыщик и как только мог он так меня провести? - это, если можно так выразиться, антипод полицейского: это карманный воришка, настоящий и неподдельный, обученный своему ремеслу квалифицированный профессионал, подлинный карманник, нахально охотящийся здесь на бульваре за бумажниками, часами, за дамскими сумочками и прочей добычей. Первое, почему я догадался о его профессии, - это то, что он всегда лез в самую гущу. Теперь я понял, что он умышленно изображал ротозея, умышленно на всех натыкался, путался под ногами. Картина становилась все яснее, все понятнее. То, что он выбрал именно это место - перед кафе и недалеко от угла, - тоже имело свой резон. Некий изобретательный владелец магазина придумал особый аттракцион для своей витрины. Товар у него в лавке был не очень ходкий и не привлекал покупателей: кокосовые орехи, восточные сладости и леденцы в пестрых бумажках. Но лавочнику пришла блестящая мысль - мало того, что он украсил витрину искусственными пальмами и тропическими видами, он еще пустил в этот роскошный южный пейзаж - надо прямо сказать: выдумка была гениальная! - трех живых обезьянок; они проделывали за стеклом преуморительные антраша, скалили зубы, искали друг у друга блох, корчили гримасы, кривлялись и, как и полагается обезьянам, вели себя бесцеремонно и непристойно. Умный торговец рассчитал верно, витрина была облеплена любопытными, особенно веселились женщины, если судить по их восторженным крикам и возгласам. И вот каждый раз, как у магазина собиралась густая толпа зевак, мой приятель оказывался тут как тут.
...
Из предосторожности я, разумеется, не посмотрел ему прямо в лицо; только краешком глаза взглянул на него сбоку, и не на лицо, а на руки, на его
рабочий инструмент, но поразительно - они исчезли: вскоре Я заметил, что он крепко прижал руки к телу, а кисти, словно у него озябли пальцы,
втянул в рукава, чтобы их не было видно. Так намеченная им жертва
почувствует только будто случайное, ничем не грозящее прикосновение
мягкой ткани, опасная воровская рука спряталась в обшлаг, как когти в
бархатную кошачью лапку. Я был восхищен - отлично придумано! На кого же нацелился он теперь? Я осторожно покосился на его соседей: справа от
него стоял худой, застегнутый на все пуговицы господин, а перед ним
второй, с широкой неприступной спиной. Мне было неясно, как сможет он
удачно подобраться к одному из них. Но тут я почувствовал легкое
прикосновение к собственному колену, и сразу же мелькнула догадка - меня
даже в холодный пот бросило: неужели все эти приготовления делаются
ради меня?..»
Короче, когда в следующий раз у вас возникнет порыв посмеяться над каким-то чудилой, не спешите поддаваться этому высокому чувству, а лучше проверьте свои карманы.
Сальвадор Сужденьев