Глава 1. Мировая сенсация
Москва, 12 апреля 2038 года.
Пресс-центр «Роскосмоса» взорвался аплодисментами, как ракета – стартовым столом. Воздух гудел от сотен смартфонов, щелчков затворов и сдержанного, профессионального возбуждения. На гигантском экране позади трибуны – кадры, от которых перехватывало дыхание даже у видавших виды журналистов: могучий силуэт ракеты «Восход-7» под низким казахстанским небом. У ее вершины, словно нераспустившийся бутон будущего, виднелся марсианский посадочный модуль «Фобос». Надпись на экране горела рубиновым: «ПРОЕКТ ФОБОС. МАРС – 2039».
Дикторский голос, отшлифованный десятилетиями оглашения космических побед, резал тишину, перекрывая последние аплодисменты:
«Россия отправляет людей на Марс. Экипаж из трех человек. Старт – май 2039 года. Длительность миссии – 14 месяцев. Цель – первая в истории высадка, исследование равнины Утопия, сбор образцов, поиск следов жизни.»
Цифры пошли чередой, сухие и грандиозные:
«Девять лет сверхсекретной подготовки. Сорок семь закрытых испытаний двигателей и систем жизнеобеспечения. Три официальных отказа Соединенных Штатов от совместной миссии, последний – в прошлом году, после провала их новых метановых двигателей. И… один Указ Президента Российской Федерации.»
На экране мелькнула дата: 2033 год. Год, когда стало ясно – лететь можно только в одиночку, на своих. Год, когда судьба проекта висела на волоске.
На трибуну тяжело, но уверенно вышел человек, чье появление вызвало новую волну щелчков камер. Игорь Дмитриевич Малахов, Генеральный конструктор проекта «Фобос». Коренастый, как танк, в строгом, но слегка помятом костюме. Его лицо – карта Сибири, изрезанная глубокими морщинами, проложенными бессонными ночами, ледяными ветрами полигонов и огнем провальных испытаний. Темные глаза под густыми, нависшими бровями горели не триумфом, а яростной усталостью и непреклонной решимостью. Он поправил микрофон, и его голос, хриплый, будто пропущенный через наждак, заполнил зал:
«Спасибо. Но не аплодируйте. Еще рано.»
Тишина наступила мгновенная, напряженная.
«Вы все слышали красивые слова. «Шаг для человечества».» Малахов махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой мухи. «Ерунда. Гагарин сделал шаг. Мы…» Он сделал паузу, посмотрел поверх голов, будто видел не стену пресс-центра, а бескрайнюю красную пустыню за миллионы километров. «...мы делаем прыжок. С разбега. Через пропасть, которую еще никто не перепрыгивал. И знаете что?» Уголки его рта дрогнули в подобии усмешки. «Мы не уверены, что на той стороне есть твердая земля. Но прыгнуть обязаны.»
Он откашлялся, прочищая хрип в горле. Камеры жадно ловили каждую морщину, каждый жест этой живой легенды космического машиностроения.
«Экипаж утвержден. Подготовка вступает в финальную фазу.» На экране сменилась картинка. Три фотографии. Три имени. Три судьбы, навсегда вписанные в историю.
- Виктор Громов. Командир.
- Алексей Колесников. Бортинженер.
- Маргарита Соколова. Биолог-геолог.
Лица на фото были спокойны, даже суровы. Ничто не выдавало бури, кипевшей где-то за кадром, в стерильных коридорах Звездного городка и на продуваемых всеми ветрами площадках Байконура. Ничто, кроме глаз Громова – серых, холодных и невероятно сосредоточенных, как у хищника перед прыжком.
«Им предстоит не просто полететь,» продолжал Малахов, его голос набирал силу, металл в нем звенел. «Им предстоит жить в жестяной банке полтора года. Долететь до Марса. Сесть на него. Работать на нем. Взлететь с него. И вернуться. Живыми. Со знанием.» Он ударил кулаком по трибуне, негромко, но так, что микрофон взвыл. «Вся наша работа, все эти девять лет, все эти сорок семь огненных крещений – они были ради этого. Ради того, чтобы дать им шанс. Теперь – их очередь.»
Он отступил от микрофона, не дожидаясь вопросов. Его фигура, коренастая и непоколебимая, казалось, вобрала в себя всю тяжесть небес и всю ответственность Земли. Аплодисменты грянули снова, но теперь они звучали иначе – не триумфально, а с трепетом и осознанием невероятной, почти безумной дерзости начинания. Мировая сенсация только начиналась. И где-то далеко, в тренировочном зале Центра подготовки, Виктор Громов, не глядя на экран с прямой трансляцией, методично, с железной концентрацией, отрабатывал на тренажере стыковку марсианского модуля с орбитальным кораблем. Его квадратная челюсть была сжата. Шрам на предплечье, белесый под светом ламп, напрягся. В нагрудном кармане комбинезона у сердца лежала маленькая, затертая фотография. Человек с пронзительным взглядом – Сергей Павлович Королёв – молчаливо наблюдал за работой своего далекого наследника. Прыжок через пропасть уже начался.
Глава 2. Стальные Нервы и Рыжий Огонь
Звездный Городок, май 2038 года.
Тишина в Центре подготовки космонавтов была звенящей, как вакуум. Ее нарушало только ровное гудение систем жизнеобеспечения да прерывистый писк мониторов. Воздух пах озоном, антисептиком и… потом. Потом концентрации и страха.
Виктор Громов лежал в кресле центрифуги ЦФ-18. Не лежал – был впечатан. Ремни, широкие, как ладони медведя, врезались в грудь, бедра, плечи. Его лицо, с резко очерченной челюстью и проседью у висков, было маской спокойствия. Только напряженные скулы и тонкая сеть сосудов на висках выдавали чудовищную нагрузку. 8g. Земля весила в восемь раз тяжелее. Грудную клетку расплющивало. Дышать было все равно что глотать свинец. Кровь отливала от головы, мир сужался до мигающих красных лампочек на панели перед глазами. "Частота сердечных сокращений... 142... Давление... 185 на 110..." – цифры плыли, но мозг, закаленный годами тренировок, цеплялся за них, как за якорь. Его шрам на левом предплечье белел под давлением ремня. Внутри кармана летного комбинезона он мысленно чувствовал холодок фотографии Королёва. "Выдерживали и больше, Сергей Павлович..." – пронеслось сквозь гул в ушах.
За толстым бронированным стеклом оператор монотонно отсчитывал:
«Сектор пять... поддержание 8g... десять секунд...»
Рядом, в соседней кабине центрифуги, Алексей Колесников уже не пытался сохранять вид спокойствия. Его бледное, почти прозрачное лицо было искажено гримасой. Голубые глаза, обычно глубокие и задумчивые, теперь широко раскрыты от ужаса и физической боли. 9g. Его кабина была настроена на более жесткий режим – бортинженер должен выдерживать максимум. Пальцы его длинных, тонких рук вцепились в подлокотники так, что костяшки побелели. Он задыхался, короткими, судорожными вздохами. В голове – не схемы, не алгоритмы, а паническая мысль: "Слишком тесно... Стены давят... Не вырваться..." Клаустрофобия, его старый враг, смешалась с физической пыткой перегрузки, образуя адский коктейль. Его взгляд метнулся к монитору с его показателями. Красные цифры пульса – 160 – били в виски. "Сорвусь... Сейчас сорвусь..."
В зале наблюдения, уставившись в мониторы, стояла Маргарита Соколова. Ей предстояла своя очередь. Она не сидела. Она как бы пританцовывала на месте, сжимая и разжимая кулаки, будто разогреваясь перед выходом на ринг. Ярко-рыжие волосы были убраны под сетку, обнажая веснушчатое лицо с острым, любопытным взглядом. Но сейчас в ее зеленых глазах читалось не любопытство, а яростная концентрация. Она видела, как дергается на мониторе кривая пульса Лёхи. "Держись, технарь..." – прошептала она. Ее собственные руки, покрытые мелкими царапинами от прошлогодних полевых геологических работ, были влажными. Она поймала взгляд Громова через стекло его кабины. Его серые глаза, холодные и острые, встретились с ее взглядом на долю секунды. Ни слова. Но в этом взгляде было: "Смотри. Учись. Не сдавай." Рита кивнула, почти незаметно. Ее пальцы потянулись к спине, к месту под комбинезоном, где была татуировка Ориона. "За мной, звезды..."
«Сброс перегрузки!» – голос оператора прозвучал как спасение.
Гигантская невидимая лапа, вдавливавшая их в кресла, ослабла. Громов сделал глубокий, хриплый вдох. Его пальцы методично ослабили хватку на подлокотниках. Он первым поднял руку, показав оператору: "Норма". Его лицо оставалось непроницаемым, только капелька пота скатилась по виску.
Кабина Лёхи открылась с шипящим звуком. Он едва смог расстегнуть ремни. Вывалился наружу, спотыкаясь, как пьяный. Его высокое тело дрожало мелкой дрожью. Он прислонился к холодной металлической стене кабины, закрыл глаза, пытаясь прогнать остатки паники и тошноты. "Контур охлаждения... давление в гидравлике... телеметрия..." – начал мысленно перебирать он, пытаясь вернуть контроль. Его привычный ритуал. Щит против хаоса.
Рита уже подскочила к нему:
– Лёх! Живой? – Ее голос, обычно громкий, сейчас звучал приглушенно, но с искренней тревогой. Она сунула ему бутылку с изотоником. – Глотни. Выглядишь, как привидение с того света. Только бледнее.
Лёха открыл глаза, попытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса.
– Живой... – прохрипел он. – Только банка... эта центрифуга... как гроб на орбите...
– Ага, гроб! – Рита фыркнула, но в ее глазах читалось облегчение. – Там хоть звезды видно будет. А тут только лампочки мигают. Ладно, подвинься, призрак. Моя очередь гроб испытывать.
Она ловко впрыгнула в свою кабину центрифуги. Техники стали пристегивать ремни. Рита шлепнула ладонью по металлическому корпусу кабины:
– Эй, железка! Ты меня любишь? Тогда не дави слишком сильно, договорились? – Ее смех прозвучал немного нервно, но все равно заразительно. Оператор за стеклом усмехнулся.
Громов подошел, молча наблюдая за процессом. Его взгляд скользнул по бледному лицу Лёхи, все еще прислонившегося к стене.
– Колесников, – сказал он сухо, но без упрека. – Отдышись. Потом – анализ ошибок на симуляторе стыковки. Ты дрогнул на третьем витке.
Лёха лишь кивнул, глотая изотоник. Ошибки. Контроль. Это он понимал. Это было его спасением от собственных демонов.
Рита была пристегнута. Люк с шипением закрылся. "Тесно..." – мелькнуло у нее, но тут же заглушилось адреналином. "Огонь, Соколова! Не дай им усомниться!"
«Старт программы. Сектор один... 3g...»
Центрифуга пришла в движение. Сначала медленно, потом все быстрее. Мир за стеклом поплыл, превратившись в размазанную полосу света. Давление нарастало. 4g... 5g... Рита стиснула зубы. Ее веснушчатое лицо покраснело. Зеленые глаза сузились от напряжения. Но губы растянулись в оскале – не боли, а яростного вызова.
«Сектор три... 6g...»
Дышать... Надо дышать... Мускулы пресса и ног напряглись до предела, пытаясь перегнать кровь от ног к голове. В ушах загудело. Она видела лица Громова и Лёхи за стеклом – расплывчатые пятна. "Не скиснуть... Не скиснуть..." – билось в такт бешено колотящемуся сердцу. Ее пальцы вцепились в подлокотники. Царапины на костяшках побелели.
«Сектор четыре... 7g...»
Вопль сорвался с ее губ сам собой, короткий, хриплый, больше похожий на рык. Не от боли. От нечеловеческого усилия. Громов за стеклом следил за ее показателями. Пульс – 155. Давление – 180/100. В пределах нормы... для ада. Его собственные мышцы невольно напряглись в ответ.
«Сектор пять... 8g... десять секунд...»
Рита зажмурилась. Веки казались свинцовыми. Весь мир сжался до тисков, сдавливающих тело. В голове пронеслись не звезды Ориона, а красные пески. Марс. "Через это... надо пройти... ради этого..." Мысль была обжигающе ясной сквозь боль и гул. Она не слышала отсчет оператора. Она боролась. Силой воли против силы тяжести.
«Сброс!»
Давление схлынуло. Она сделала судорожный, глубокий вдох. Открыла глаза. Мир медленно возвращался в фокус. Первое, что она увидела – Громов стоял у самого стекла. Его каменное лицо было неподвижно, но он слегка, почти незаметно кивнул. Одобрение. Высшая награда.
Люк открылся. Рита расстегнула ремни. Руки дрожали. Она выбралась, пошатнулась, но удержалась на ногах. Пот ручьями стекал по вискам. Она откинула рыжую челку со лба, широко улыбнулась, обнажив ровные зубы, и выдохнула, обращаясь к Громову и Лёхе, но глядя куда-то вдаль, за стены Центра:
– Ну что, мужики? До Марса – рукой подать? Только вот... – она потерла сдавленные ремнями бока, – ...в скафандре удобнее будет, а?
Ее смех, громкий, немного срывающийся, но искренний, прокатился по залу. Даже угрюмый оператор ухмыльнулся. Лёха, все еще бледный, но уже более собранный, слабо улыбнулся в ответ. Громов лишь хмыкнул, но в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на тепло. Они выдержали. Один этап пройден. Впереди – барокамера. Им предстояло провести в ней 72 часа. В тесноте, под наблюдением камер и датчиков. И для Лёхи это был не тест на выживаемость. Это был прямой вызов его клаустрофобии. Тень тревоги снова скользнула в его голубых глазах, когда он посмотрел на стальную дверь барокамеры. Его пальцы снова потянулись к манжетам. "Системы вентиляции... герметичность... давление... Контроль... Надо держать контроль..." – зашепталось в голове. Битва только начиналась. И центрифуга была лишь разминкой.
Глава 3. Код Королёва и Тени Байконура.
Байконур, апрель 2039 года.
Степь дышала предрассветным холодом. Воздух, хрустально-чистый, звенел не тишиной, а ожиданием. Байконур затаился. Через месяц он должен был взорваться ревом. Но сегодня его терзал иной звук – тихий стук сердца трех людей, запертых в стальном чреве.
Барокамера БК-17. Цилиндр из толстой стали, утыканный датчиками, прожекторами слепящего света и неумолимыми глазками камер. Воздух внутри гудел работой вентиляторов и пах... страхом. Страхом Алексея Колесникова. 72 часа. Трое суток в этой железной могиле, имитирующей тесноту и замкнутость "Восхода-7". Его худощавое тело съежилось на узкой койке. Бледное лицо, мокрое от пота, было обращено к потолку, но огромные голубые глаза ничего не видели. Они были затянуты пеленой паники. Пальцы судорожно впились в матрас.
"Слишком тесно... Стенки сдвигаются... Воздух кончается..." – хаос мыслей заглушал гул вентиляторов. Его ритуал – мысленный обход систем корабля – не работал. Схемы расплывались, цифры прыгали. "Контур... охлаждения... нет... не могу..." Он зажмурился, пытаясь заглушить нарастающий вой в ушах – вой его собственной клаустрофобии, загнанной в угол. "Не выдержу... Не выдержу полгода..."
За тонкой перегородкой, в своем отсеке, Маргарита Соколова прислушивалась к его прерывистому дыханию. Она видела его тень на стене – сжавшийся комок. Ее сердце сжалось. Шутки кончились. Она подошла к перегородке, постучала костяшками пальцев по холодному металлу.
– Лёх? – ее голос, обычно громкий, сейчас звучал тихо, бережно, как в детстве к раненой птице. – Эй, бортинженер всея Руси! Слышишь меня?
Тишина. Потом – хриплый выдох:
– Рита... Я... не могу. Здесь... как в гробу.
– Знаю, – просто сказала она. Зеленые глаза ее горели серьезностью, какой редко кто видел. – Представь, что ты не здесь. Представь иллюминатор. Вон там, – она ткнула пальцем в глухую стену, – не стена. Огромное окно. А за ним... Марс. Красный. Весь. И ты первый, кто видит его так близко. Ты видишь его, Лёха. Дышишь его пылью... сквозь скафандр, конечно. – Она попыталась шутить, но голос дрогнул.
"Марс..." – мысль, как луч света, пробилась сквозь панический туман в голове Лёхи. Он открыл глаза. Уставился на серую стену. Попытался увидеть за ней красные дюны, черное небо, чужое солнце. "Первым... увидеть..."
– А потом, – продолжала Рита, уже увереннее, – представь, как ты копаешься в его кишках. Ищешь ту самую бактерию, из-за которой мы все здесь торчим. И находишь! И орешь на весь корабль: "Рита! Громов! Гляньте! Она зеленая и противная!" А я скажу: "Лёха, дурак, это твой носк..." – она не договорила, сдержав смешок. Но эффект был.
Лёха слабо фыркнул. Напряжение в его теле чуть спало. Он сделал глубокий, дрожащий вдох.
– Спасибо, – прошептал он в стену. – Зеленая... и противная. Запомню.
В своем отсеке, за другой перегородкой, Виктор Громов не спал. Он сидел на койке, спина прямая, как штык. В руках он держал не планшет, а небольшой, полированный черный камень. Базальт. С полигона Н-1. Там, где горели мечты Королёва о Луне. Его грубые пальцы водили по острым граням. Шрам на предплечье белел под светом ламп. Он слышал сдавленные рыдания Лёхи, слышал тихий, спасительный лепет Риты. Его каменное лицо не дрогнуло, но в серых глазах мелькнуло что-то – понимание? Ответственность? Он сжал камень так, что костяшки побелели. "Выдержим, Сергей Павлович. Вытащим."
День выхода. Солнце Байконура било в глаза, казалось, втрое ярче после мрака барокамеры. Лёха, выйдя последним, щурился, вдыхая полынный воздух полной грудью. Он был бледен, изможден, но в голубых глазах горел крошечный огонек – огонек, зажженный Ритиным "красным Марсом". Он молча кивнул ей: "Спасибо." Она ответила лучезарной, чуть усталой улыбкой.
Музей истории Байконура встретил их прохладной тишиной святилища. Они стояли перед спускаемым аппаратом "Востока-1". Обугленный шар казался не просто маленьким. Он казался святым. В этой скорлупке началась дорога к звездам.
Громов стоял по стойке "смирно", его взгляд, острый и безжалостный к себе и другим, сейчас был наполнен немым благоговением. Он не салютовал. Он отдавал честь. Честь Первопроходцу. Честь Подвигу. Честь Смелости, перед которой меркли все их страхи. Его рука легла на карман, где лежали камень Н-1 и вечная фотография Королёва. "Мы идем дальше, Юрий Алексеевич. Как вы завещали."
Лёха осторожно, как слепой, протянул руку. Коснулся шершавого, обгоревшего металла. Холодок прошел по коже. "Здесь... он сидел... Один. В неизвестность..." Его собственная клаустрофобия вдруг показалась детским капризом. Слезы, горячие и очищающие, выступили на глазах. "Прости... за слабость..." – прошептал он про себя, гладя шар, как гладят могилу близкого человека.
Рита стояла рядом, не касаясь аппарата. Ее зеленые глаза были огромны. Она смотрела не на металл, а сквозь него – видела улыбку Гагарина, его легендарное "Поехали!", видела голубизну Земли в его иллюминаторе. Она медленно, с необычной для нее торжественностью, опустила руку в карман своего комбинезона. Достала маленький, пузырьковый пакетик. В нем – щепотка серого песка. Песок, аккуратно собранный годы назад из-под люка этого самого аппарата на месте приземления. Святыня. Она прижала пакетик к груди, к татуировке Ориона. "Мы возьмем тебя с собой, Юра. Хоть крупинку. Посмотришь на Марс нашими глазами."
Аллея Космонавтов. Ряды молодых деревьев, посаженных уходящими экипажами. Земля здесь – священная, пропитанная потом и мечтами.
Они стояли у свежевыкопанной лунки. Врач экипажа, седовласый, с глазами, видевшими десятки стартов, протянул Громову саженец. Неприхотливую казахскую ель. Корни аккуратно укутаны в мешковину.
– Традиция, – сказал врач тихо. Голос его звучал как колокол в тишине аллеи. – Посадить дерево. Оставить на Земле живую частицу себя. Чтобы знала Земля, кто ушел к звездам. И чтобы было, к чему вернуться.
Громов взял саженец. Его сильные руки, привыкшие к точным движениям рычагов и тумблеров, сейчас были необычайно бережны. Он опустил корни в темную, влажную землю. Лёха подсыпал землю сбоку, его тонкие пальцы дрожали, но работали аккуратно. Рита принесла ведро воды. Полила. Вода впитывалась в землю с тихим шипением.
– Ты расти, – сказал Громов дереву, его низкий голос был непривычно мягок. Он смотрел не на елку, а куда-то вдаль, за горизонт, туда, где ждал Марс. – Крепче корни пускай. Жди нас.
Рита положила ладонь на еще хрупкий ствол. Ее глаза блестели.
– Держись здесь за Землю, малыш. А мы... – она обвела рукой небо, – ...проверим, есть ли деревья там, на красной. Может, и тебе соседа привезем!
Лёха молча смотрел на дерево. На влажную землю у его корней. "Частица... живая частица здесь..." Странное спокойствие снизошло на него. Даже в космосе, в тесной "банке", он будет знать – его корни здесь. На этой пыльной, бесконечно дорогой земле Байконура. Он кивнул, не в силах вымолвить слова.
Они стояли молча у своего дерева. Три фигуры в тренировочных костюмах на фоне бескрайней степи и стройных рядов деревьев, посаженных теми, кто ушел раньше. Ветер шевелил иголки молодой ели. Он унесет их к звездам. Дерево останется. Символ ухода и обещания возвращения.
Последняя ночь. Кинозал. "Белое солнце пустыни". Знакомые кадры, знакомые песни. Но сегодня они били иначе. По нервам. По душе.
Рита не подпевала. Она сидела, поджав колени к груди, ее подбородок дрожал. Она смотрела на пески Сухова и видела марсианские дюны. "Ваше благородие, госпожа Разлука..." – эхом звучало в голове. Разлука с Землей. С теплом. С ветром. С запахом дождя. Ее пальцы сжали пакетик с гагаринским песком. "Пронеси, Юра..."
Лёха сидел, уставившись в экран, но не видя его. Он чувствовал спину Громова перед ним. Твердую, надежную. И спину Риты рядом – теплую, живую. "Не один... Я не один в этой банке..." Мысль была не новой, но сегодня она наполнилась новым смыслом. Тяжелым и светлым одновременно.
Громов смотрел на Верещагина. На его спокойную готовность к смерти. "Прыжок через пропасть..." – вспомнились слова Малахова. Он сжал кулак. В кармане – камень Н-1 и фотография Королёва. Якоря. "Нам не нужна смерть, Сергей Павлович. Нам нужна победа. Жизнь."
Когда свет зажегся, в зале стояла гробовая тишина. Не было ритуала с коньяком. Было что-то большее. Общее молчаливое понимание пропасти, через которую им предстояло прыгнуть. Они встали. Посмотрели друг на друга. Никаких пафосных речей. Просто взгляд. Глубокий. Полный всего, что нельзя сказать словами. Страха. Доверия. Решимости.
– Пора, – сказал Громов. Одно слово. Как удар топора.
Они вышли в предрассветную прохладу. Степной ветер обнял их, будто пытаясь удержать. На востоке алела узкая полоска зари. На ее фоне, черной громадой, высился стартовый комплекс. И на его вершине, купая в первых багровых лучах солнца, стоял "Восход-7". Бело-синий шпиль, увенчанный колоколом "Фобоса". Не корабль. Врата. Врата в Красную Бездну.
Автобус "Звездный" ждал, как катафалк. Они вошли. Двери закрылись с глухим, окончательным звуком. Лёха глубоко вдохнул запах пластика и замкнутого пространства. Его пальцы потянулись к манжетам, но не дрожали. "Контроль... Дыхание... Системы..." Мысленный контур включился четко. Щит был поднят.
Рита прильнула к окну. Ее зеленые глаза ловили последние земные краски: серебристый ковыль, синеву далеких гор, багровое зарево на востоке. "До свидания, Земля. Возвращайся к тебе красивой."
Громов сидел прямо. Его взгляд был прикован к ракете, которая росла за окном с каждым метром пути. В его серых глазах не было сомнений. Только стальная воля. И тихая грусть, спрятанная так глубоко, что ее не мог разглядеть никто, кроме, возможно, призрака Королёва в его нагрудном кармане. Он сжал в кулаке камень Н-1. Острый край впился в ладонь. Боль была земной. Якорной.
Автобус остановился у подножия гиганта. Лифт зиял черным провалом. Двери автобуса открылись. Последний глоток. Воздух пах полынью, пылью и... керосином будущего.
Громов первым поднялся. Он обвел взглядом Лёху, Риту. Его голос, когда он заговорил, был низким, тихим, но он прозвучал громче любого рева двигателя:
– За мной.
Не "Пошли". "За мной." Команда. Обещание. Клятва.
Они шагнули в лифт. Стальные двери закрылись. Последний кусочек Земли исчез. Остался только путь вверх. К Марсу. К Красному Порогу. Таймер в ЦУПе начал обратный отсчет: Т-720 часов.
Глава 4. Рык Зверя и Синяя Планета
Байконур, Стартовый Комплекс. 15 мая 2039 года. 07:00 по местному времени.
Лифт поднимался медленно, с металлическим скрежетом, будто нехотя выпуская их навстречу судьбе. Внутри – теснота, запах масла и озонованного страха. Алексей Колесников стоял, прижавшись спиной к холодной стенке, глаза закрыты. Его пальцы бешено перебирали несуществующие тумблеры в воздухе: "Система управления вектором тяги... дублирующий гироскоп... телеметрический канал Альфа..." Мысленный обход корабля был его щитом, его единственной защитой от сжимающих стен лифта и невообразимого давления грядущего старта. "Контроль... Только контроль..."
Маргарита Соколова стояла напротив, ее зеленые глаза прилипли к узкому смотровому окошку. Внизу стремительно уплывала земля – серый бетон, стальные фермы, крошечные фигурки техников. А впереди, все ближе, зиял черный проем люка "Восхода-7". Ее сердце колотилось, как птица в клетке. Не от страха. От дикого, всепоглощающего предвкушения. Она сунула руку в карман скафандра, нащупала маленький пузырьковый пакетик. Песок. Гагаринский песок. "Поехали, Юра? На этот раз – к твоей соседке!" – пронеслось в голове. Пальцы другой руки потянулись к спине, к татуировке Ориона. "Веди меня, созвездие..."
Виктор Громов стоял в центре, спиной к двери. Его поза – воплощение непоколебимости. Оранжевый спасательный скафандр подчеркивал мощь его плеч, квадратную линию челюсти. Серые глаза, холодные и острые, были прикованы к люку корабля. Внутри кармана, под слоями ткани, он чувствовал острый край базальтового камня с полигона Н-1 и гладкую поверхность фотографии Королёва. "Прыжок начинается, Сергей Павлович. Держим курс." Его рука сжала поручень так, что металл слегка заскрипел.
Лифт остановился. Резкий стук. Люк кабины корабля перед ними зиял черной пастью. Запах хлынул оттуда – резкий, химический: свежая краска, озон, антисептик, горячая изоляция. Запах будущего, пахнущего холодным вакуумом и красной пылью.
Техник в белом халате, лицо бледное от ответственности, жестом указал:
– Занимайте места. Время "Т" минус сорок пять. Удачи.
Одно слово. "Удачи". Оно прозвучало как молитва и приговор одновременно.
Они вошли. В кабину "Восхода-7". Теснота, обжигающая своей функциональностью. Стены, потолок, пол – сплошные панели приборов, мигающие лампочки, тумблеры, надписи четкой кириллицей. Все цвета – белый, серый, бежевый. Узкие, глубокие кресла, похожие на саркофаги. Громов – командир – в центре. Лёха – бортинженер – слева. Рита – справа.
Процедура пристегивания – ритуал. Ремни, широкие, как лапы медведя, охватывали грудь, бедра, плечи. Защелки – громкие, металлические, окончательные. Каждый щелчок – шаг за грань невозврата. Техник проверил каждую застежку, каждый контакт разъема системы связи. Его руки дрожали. Он посмотрел на них – последний земной взгляд. Потом – резкий звук герметизации люка. "Шип-удар-скрежет". Мир Земли остался за толстой сталью.
Тишина. Гулкая, давящая. Прерываемая только шипением вентиляции в шлемах и прерывистым дыханием в наушниках.
– Экипаж "Восхода-7", связь проверяем, – голос Громова в шлемофонах был ровным, как лезвие. – Громов. Слышимость отличная.
– Колесников... слышу... – голос Лёхи был напряженным, но подконтрольным.
– Соколова! Пятерка по слышимости! – Ритин голос прозвучал чуть громче, чем нужно, выдав ее возбуждение.
Голос из ЦУПа, знакомый, спокойный – голос Главного оператора:
*«"Восход-7", ЦУП-1. Слышим вас отлично. Начинаем предстартовый отсчет. Т минус тридцать минут. Докладывайте по системам. Колесников, первый контур?»*
Лёха впился глазами в свои мониторы. Цифры, графики, индикаторы. Его мир. Его спасение.
*«ЦУП-1, Колесников. Контур управления... стабилен. Гироскопы... в норме. Давление в баках первой ступени... 285 атмосфер. Температура топлива... минус сто восемьдесят. В пределах допуска.»* Каждое слово – выверено, технично. Пальцы бегали по клавиатуре, вводя последние поправки. Контроль.
«Соколова, биомедицина?»
*«ЦУП-1, Соколова!»* Рита бросила быстрый взгляд на экран с их физиологией. «Пульс... сто десять... Дыхание... учащенное, но ровное! Адреналин... зашкаливает!» – она не удержалась от шутки, но тут же добавила серьезно: «Показатели в зеленой зоне. Готовы к встряске!»
«Громов, общее состояние?»
Командир скользнул взглядом по основным приборам, потом – по лицам товарищей. Лёха – бледен, но сосредоточен. Рита – сверкает глазами, губы сжаты в тугую нить решимости.
*«ЦУП-1, Громов. Экипаж готов. Корабль готов. Ждем команды.»*
Тиканье обратного отсчета в наушниках стало громче. Каждая минута – вечность. Каждая секунда – удар молота по наковальне ожидания.
«Т минус пятнадцать минут...»
Рита сжала рукоятки кресла. Ее ладони вспотели. Она мысленно повторяла: "Не кричать "Поехали" раньше времени... Не кричать..." Песок Гагарина в кармане казался раскаленным углем.
«Т минус десять...»
Лёха закрыл глаза. "Дублирующая система зажигания... клапаны наддува... аварийный сброс..." Схемы плыли перед внутренним взором, четкие, спасительные. Но где-то в глубине клокотал страх. Страх тесноты, которая вот-вот станет адом перегрузок. Он глубоко вдохнул. "Контроль."
«Т минус пять минут...»
Громов положил руки на подлокотники. Пальцы легли точно на ручки управления – прохладный металл. Его взгляд уставился в центральный экран, где отсчитывались последние секунды. Вся его воля, весь его опыт сжались в стальной шар. "Главное – последовательность. Главное – контроль." Шрам на предплечье под ремнем пульсировал. Он мысленно коснулся камня в кармане. "Прыгаем, Сергей Павлович."
«Т минус одна минута... Ключ на старт!»
В кабине замигали красные лампы тревоги. Гул систем стал громче, нервнее. По телу пробежала мелкая дрожь – не от страха, от вибрации оживающего гиганта под ними.
«...Тридцать...» – голос оператора в ЦУПе был как лед.
Рита закусила губу. До крови.
«...Двадцать...»
Лёха перестал дышать.
«...Десять... Девять...»
Громов напряг каждую мышцу, готовясь встретить удар.
«...Три... Два... Один...»
Тишина. Миг абсолютной, нереальной тишины. Сердце Вселенной замерло.
«КОНТАКТ ПОДЪЕМА!»
Ад.
Сначала – глухой, подземный стон. Он шел из самых недр планеты, наполняя мир, впитываясь в кости. Потом – рев. Чудовищный, вселенский рев, как будто сама Земля рвала свою плоть. "Восход-7" вздрогнул всем своим бело-синим телом. Заскрипели стальные ребра каркаса. Задребезжали приборные панели. В иллюминаторах – ослепительное море пламени, вырывающееся из-под стартового стола, поглощающее бетон, пожирающее пространство.
Перегрузка.
Невидимая гигантская ладонь вдавила их в кресла. Не просто давила – расплющивала. Грудная клетка сжалась в тисках. Дышать стало невозможно. Воздух не входил в легкие – его вбивали туда молотом. Сердце колотилось где-то в пятках. Зрение потемнело, сузилось до тоннеля перед глазами, где бешено прыгали красные цифры перегрузки: 5g... 6g... 7g...
«Прошли максимум Q... Держитесь...» – голос из ЦУПа пробивался сквозь рев и гул в шлемофонах, как слабый радиосигнал из другого измерения.
Рита застонала. Не от страха. От нечеловеческого усилия дышать, думать, жить. Ее тело превратилось в камень. Зеленые глаза закатились, слезы выступили и тут же прижались к вискам. "Не сдаться... Не сдаться..." – билось в такт бешеному пульсу. Она пыталась крикнуть "Поехали!", но из горла вырвался лишь хриплый стон. Ее пальцы впились в подлокотники, оставляя вмятины на мягком покрытии.
Лёха вопил. Коротко, отрывисто, бессознательно. Его худое тело вжималось в кресло, кости трещали под невиданным весом. Мир распался на боль и грохот. Его бесценные схемы, его контроль – все смешалось в кровавом тумане паники. "Тесно! Горим! Сейчас лопну!" – кричало в голове. Он чувствовал, как стальные стенки кабины сходятся, чтобы раздавить его. Клаустрофобия слилась с физической пыткой в один кошмар.
Только Громов молчал. Его мощное тело превратилось в гранитный монолит. Лицо, искаженное перегрузкой, было маской нечеловеческого напряжения. Скулы выпирали, как скалы, вены на висках и шее вздулись, готовые лопнуть. Но его серые глаза! Они были прикованы к приборам. Холодные, ясные, беспощадные. Он видел прыгающие стрелки, мигающие аварийные индикаторы, кривую перегрузки. Его рука, словно сама по себе, легла на ручку управления, внося микроскопические поправки. "Крен... полградуса... компенсировать..." – мысль билась сквозь боль и рев. Он был центром бури. Ее хозяином. Его пальцы левой руки судорожно сжали камень в кармане. Острый край впился в ладонь. Боль. Земная боль. Якорь.
«Сброс первой ступени!»
Взрыв. Оглушительный удар по корпусу. Мир качнулся. Перегрузка на миг спадает, чтобы через долю секунды обрушиться с новой силой – двигатели второй ступени рванули в работу. 8g. Сознание поплыло. В глазах – искры, черные пятна. Рита почувствовала, как что-то теплое и соленое течет по губе – она прокусила ее до крови. Лёха перестал кричать. Он просто завыл, как раненый зверь, захлебываясь в безысходности. Громов стиснул зубы так, что эмаль затрещала. "Выдержи... Выдержи..." – молился он себе, кораблю, камню в кармане, тени Королёва.
«Вторая ступень... стабильна... Т минус до сброса...»
Казалось, прошла вечность. Вечность ада. Вечность борьбы за каждый глоток воздуха, за каждую каплю сознания.
«Сброс головного обтекателя!»
Внезапно – свет! Ослепительный, чистый солнечный свет хлынул в кабину через боковые иллюминаторы! Серые стальные стенки сменились... бездной. Бескрайней, темно-лиловой, усыпанной немигающими алмазами звезд. И рев... рев начал стихать! Сначала немного, потом все заметнее. Давление... спадало! С 8g до 6g... до 4g... до...
*«Двигатели второй ступени... выключены. "Восход-7", вы на опорной орбите. Поздравляем!»*
Тишина.
Гулкая, звенящая, неземная тишина. Рев сменился ровным, успокаивающим гудением систем жизнеобеспечения. Перегрузка исчезла. Пропали стальные тиски. Они... парили. Ремни ослабли, но держали тела, не давая уплыть.
Дыхание. Глубокое, судорожное, хриплое дыхание троих людей, вернувшихся с того света. Пот заливал лица, скафандры прилипли к спинам.
Рита первая отстегнула ремни. Неловко, как пьяная, оттолкнулась от кресла и поплыла к ближайшему иллюминатору. Она уткнулась в него лицом, заслонив руками боковой обзор. И замерла.
– О... Боже... – ее голос в шлемофонах был тихим, прерывистым, полным невероятного изумления. – Господи... Какая же она... красивая...
За стеклом, на фоне бархатной черноты космоса, висел огромный, сияющий голубой шар. Земля. Океаны – синие бездны. Континенты – коричневые и зеленые мозаики. Рваные клочья облаков. Все – невероятно четкое, яркое, живое. И невероятно... маленькое. Хрупкое. Дом.
Лёха расстегнул ремни. Его руки дрожали. Он не поплыл к окну. Он повернулся к своим приборам. Голубые глаза, еще полные остаточного ужаса, нашли знакомые экраны. "Статус систем... орбитальные параметры... давление в кабине..." Его пальцы, дрожа, побежали по клавиатуре. "Проверить... Надо проверить..." Контроль. Возвращение к контролю было возвращением к себе. Он взглянул на Землю мельком – и тут же отвел взгляд, как от слишком яркого света. "Позже... Сначала – корабль..."
Громов отстегнулся последним. Он не поплыл. Он оттолкнулся и плавно подплыл к центральному, самому большому иллюминатору. Его движение было величавым, как у хищной птицы. Он остановился, взявшись за поручень. Его серые глаза, холодные и пронзительные, впитывали вид родной планеты. Ни слова. Ни звука. Его лицо оставалось каменным. Но в уголках глаз, в самой глубине, что-то сдвинулось. Что-то громадное и невыразимое. Он смотрел не просто на планету. Он смотрел на дом, который они только что покинули в огненном аду и который теперь висел в безжалостной пустоте, такой бесконечно далекий и бесконечно дорогой. Его рука медленно поднялась, коснулась шлема в немом салюте. Потом опустилась на карман, где лежали камень и фотография. "Вышли на орбиту, Сергей Павлович. Первый порог взят. Дальше – к Красному."
Рита оторвалась от стекла. Ее лицо было мокрым от слез, но сияло восторгом. Она посмотрела на Громова, потом на Лёху, склонившегося над приборами.
– Лёх! – крикнула она, ее голос снова обрел силу и радость. – Оторвись от своих железяк! Посмотри! Это же... это же чудо!
Лёха медленно поднял голову. Его взгляд встретился с ее сияющим лицом, потом скользнул к иллюминатору. Он увидел Землю. И в его голубых глазах, еще недавно полных ужаса, отразилась бездна – холодная, звездная, и в ее центре – хрупкий голубой огонек жизни. Он молча кивнул. Слова застряли в горле. Но в этом кивке было все: потрясение, облегчение, и первый, робкий восторг.
Громов оттолкнулся от поручня и поплыл к своему креслу. Его движение было решительным.
– Рабочее положение, – сказал он, его голос снова был ровным, командирским, но в нем появилась новая нота – твердая уверенность пути, начатого в огне и увиденного с высоты. – Колесников, полный доклад по системам. Соколова, биомед. ЦУП ждет данных. Мы – на пути к Марсу.
Они заняли места. Лёха начал докладывать, его голос уже был четким, профессиональным. Рита сверяла показания датчиков. Громов слушал, его взгляд скользил по приборам, а потом – снова к иллюминатору, к уходящей в темноту голубой жемчужине. "Восход-7" тихо гудел вокруг них, как живой, надежный зверь, вынесший их из пламени и теперь несущий сквозь бездну. Первый шаг был сделан. Самый страшный. Дальше – долгий путь. Но они уже были не на Земле. Они были в пути. Врата захлопнулись. Красный Порог ждал.
Глава 5. Дом на Крыльях Солнечного Ветра
Орбита Земли. Транзит к Марсу. Май-июнь 2039 года.
Тишина.
Она была иной, чем после старта. Не оглушающей, а поглощающей. Глубокой, как сам космос за толстыми иллюминаторами. Гул систем жизнеобеспечения «Восхода-7» — ровный, монотонный, как дыхание спящего гиганта — лишь подчеркивал эту бездонную тишину. Земля, еще недавно гигантский голубой шар, занимавший полнеба, теперь была лишь яркой звездой в черном бархате, медленно удаляющейся в хвосте их движения. Дом превращался в воспоминание.
Первые дни в невесомости были цирком.
Рита Соколова превратилась в дитя. Ее смех — гулкий, заразительный — то и дело разрывал тишину.
– Виктор Ильич, смотрите! – кричала она, оттолкнувшись от потолка жилого отсека и кувыркаясь в воздухе, раскинув руки, как крылья. Рыжие волосы, не стесненные сеткой, образовали вокруг головы огненное облако. – Я – комета! Рыжая комета! Летиииим!
Она врезалась в мягкую стену напротив Громова, отскочила и, смеясь, схватилась за поручень.
– Точность – вежливость королей! Надо тренировать навигацию!
Громов, закрепленный у центрального пульта в командном отсеке, лишь поднял бровь. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках губ дрогнуло что-то похожее на усмешку.
– Соколова, кометы не кричат "Летиим". И не врезаются в стены. Займитесь полезным делом. Проверьте фиксаторы в теплице. Или помогите Колесникову с калибровкой звездного датчика.
Рита сделала комично-преувеличенную подобие воинского приветствия:
– Есть занятья полезным делом, командир! Но сначала... еще один виток! – И оттолкнулась снова, на этот раз аккуратнее, планируя к небольшому модулю с прозрачными стенками, где зеленели первые ростки пшеницы и салата – «Оазис».
Алексей Колесников к невесомости адаптировался иначе. Его движения были осторожными, экономными, выверенными. Он не летал – парил. Словно боялся потревожить хрупкое равновесие корабля или своего собственного спокойствия. Его бледное лицо в свете мониторов командного отсека казалось еще более бесцветным. Голубые глаза не отрывались от экранов, где бежали строки кода, графики телеметрии, схемы систем. Его пальцы — длинные, тонкие, ловкие — порхали над клавиатурой и сенсорными панелями.
– Контур терморегулирования... стабилен, – его тихий голос был монотонен, как гул вентиляторов. – Потребление энергии... на 2,3% ниже прогноза. Полетный профиль... в пределах коридора. – Он сделал микроскопическую поправку курсору на экране навигации. "Угол атаки солнечных панелей... плюс 0,15 градуса... эффективность сбора повысится на 0,8%." Контроль. Тотальный, всепоглощающий контроль. Это был его воздух, его защита от бездны за бортом и от тесноты внутри. Каждую ночь, забираясь в свой вертикальный спальный мешок, он закрывал глаза и мысленно, виртуально, обходил весь корабль. От носового стыковочного узла до двигателей отсека служебных систем. Проверял каждую линию, каждый клапан, каждый датчик. Это был священный ритуал, молитва против клаустрофобии и хаоса. Пока все системы были под контролем — его мир был в порядке.
Виктор Громов был центром тяжести этого плавучего мирка. Не в физическом смысле (невесомость уравняла всех), а в смысле дисциплины, порядка, цели. Его день был расписан по минутам: тренировки на беговой дорожке и велоэргометре (пристегнутый ремнями, обливаясь потом под нагрузкой искусственной гравитации), проверка систем, связь с ЦУПом, чтение мануалов, планирование работ на Марсе. Его серые глаза видели все: и Ритины кувыркания (которые он допускал как необходимую психологическую разрядку), и Лёхину погруженность в мониторы (которую он поощрял как профессионализм), и малейшее отклонение в показаниях приборов. Его каменное лицо редко меняло выражение. Только иногда, глядя в иллюминатор на уходящую звезду Земли, в его взгляде появлялась глубокая, невысказанная тоска. Он доставал из кармана базальтовый камень с полигона Н-1. Острый край впивался в ладонь. Боль. Напоминание. Якорь. Потом камень убирался, а взгляд снова становился ледяным и целеустремленным. Они были в пути. Это было главное.
Корабль жил. Дышал. "Восход-7" был не железным ящиком, а стальным зверем, несущим их сквозь пустоту.
- Он скрипел – стальным скрипом напряжения при коррекции курса, будто кости его трещали под нагрузкой.
- Он вздыхал – шипением пневматики, стравливающей давление в магистралях.
- Он тикал – мерным, гипнотическим тиканьем реле, отсчитывающих секунды их странствия.
- Он пах – холодной сталью и озоном после грозы; едким антисептиком, с которым вечно боролась Рита; потом после изнурительных тренировок; шампунем с призрачным ароматом «альпийских трав»; и – сладковатой, пьянящей зеленью из «Оазиса», пахнувшей жизнью и Землей. А иногда… иногда в воздухе повисал страх. Легкий, кисловатый, как запах старой батарейки. После резкого сигнала тревоги (ложного), после тревожного голоса из ЦУПа. Он не витал – оседал, въедаясь в стены, в сознание.
Быт стал их якорем в монотонности.
– Опять эта… паста в тюбике! – Рита сморщила нос, разминая в руках серебристую колбасу с надписью «Борщ». Она зафиксировалась у столика с липучками, пытаясь поймать уплывающую ложку. – Лёх, представляешь, шашлык? На углях? С дымком? И хрустящую корочку хлеба?
Лёха, механически выдавливая в рот творожную массу, лишь мотнул головой, не отрываясь от планшета со схемами. – Калории. Белок. Эффективность.
– Эффективность, – передразнила его Рита. – Я тебе про душу, а ты – про белок! Виктор Ильич, вы же понимаете? Человек – не топливный бак!
Громов, аккуратно выдавливая кашу в рот, бросил на нее ледяной взгляд:
– Человеку для работы нужны калории. Доедайте, Соколова. И ложку ловите. Она уплывает к гироскопам.
Сон был бегством и испытанием. Вертикальные кабины-мешки. Лёха застегивался по подбородок, закрывал глаза – и начинался обход. Только цифры и схемы гнали прочь кошмары движущихся стен. Рита, перед тем как нырнуть в свой мешок, всегда касалась пальцами спины – там, где под комбинезоном прятался Орион. – Спокойной ночи, соседи, – шептала она темноте. – Завтра увидимся. Громов спал мало. Часто Рите или Лёхе, выплывшим ночью «попить», виделся его силуэт у пульта в тусклом свете аварийных ламп. Лицо в полумраке – высеченная из камня маска, освещенная холодным сиянием карт Марса.
Тренировки были пыткой и спасением. Два часа в день. Ремни впивались в тело, приковывая к беговой дорожке или велоэргометру. Мускулы горели, пот каплями висел в воздухе, сливаясь в шарики.
– Виктор Ильич… не могу… – стонала Рита, еле вращая педали. – Я же… перышко… В невесомости… зачем мускулы?
Громов, не сбавляя бешеного темпа на дорожке, дышал ровно, лишь скулы напряжены. – На Марсе гравитация, Соколова. Тридцать восемь процентов. Тянуть свое «перышко» и скафандр по песку – ваша задача. Крутите. И не нойте.
Работа была смыслом и щитом от тоски.
В «Оазисе» Рита возилась как пчела. Замеряла, записывала, ахала над каждым новым листком. – Лёх! Смотри! Колосок! Настоящий! – тыкала она пальцем в крошечный побег пшеницы. – Скоро на Марсе блины будем жарить! На марсианской муке! Лёха, не отрываясь от схем реактора, бормотал: – Для блинов нужна сковорода. И масло. И… гравитация. Но… молодец.
Лёха жил у астрономического купола. Телескоп был его окном в понятную вселенную. Звезды, астероиды, траектории – все подчинялось законам. Здесь не было места иррациональной панике. Он картографировал пылевые облака, уточнял курс, ловил помехи в радиодиапазоне. Космос был его храмом цифр.
Громов и Лёха вдвоем лазили по утробе корабля. Открывали люки, ныряли в тесные отсеки с фонарями и ключами. Громов, несмотря на мощь, двигался с кошачьей точностью. Лёха ценил эти часы. Командир не болтал. Действовал. Четко. Его молчаливое присутствие в теснине реакторного отсека было… якорем.
Связь с Землей – глоток воздуха. Сухие доклады в ЦУП. Иногда – личные сеансы. Рита болтала с сестрой, тыча камерой в ростки: – Видишь? Жизнь! Скоро у тебя племянник-колосок будет! Лёха слушал голос матери, сжимая трубку: – Да, мам… Нет, мам… Все хорошо… Спи спокойно. Громов… Громов связывался только со службами. Но иногда во время Ритиных разговоров он замирал у края кадра, слушая смех ребенка из динамиков, земные сплетни. Лицо – непроницаемо. Только рука сжималась в кулак, костяшки белели.
Первые трещины проступили не на обшивке. В душах.
- Бесконечность. Дни сливались в серую ленту: сон, еда, пот, схемы, связь, сон. Чернота за стеклом. Звезды-гвоздики. Солнце – слепящий диск. Они зависли в нигде. Земля – бусинка. Марс – ржавая пылинка впереди. Отчаянье подползало тихо, как холод.
- Обострение. Невесомость искажала чувства. Звуки резали – щелчок реле бил по нервам. Запахи душили – запах пота после тренировки казался вонью. Свет панелей резал глаза. Рита ловила себя на ярости из-за того, как громко Громов дышал. Лёха вздрагивал от неожиданного скрипа корпуса.
- Сны. Странные, яркие. Рита бежала по мшистому лесу, чувствуя под босыми ногами упругость земли, вдыхая смолу. Просыпалась – и кусала губу, чтобы не зарыдать от тоски по тяжести, по запаху дождя. Лёхе снились коридоры. Бесконечные, сжимающиеся. Он бежал, задыхаясь, стены давили грудь. Просыпался с криком, в липком поту, сердце колотилось как бешеное. Только немедленный мысленный обход усмирял панику. Громов… о снах молчал. Но по утрам тени под глазами были глубже, а взгляд – тяжелее.
Однажды в тесном хвостовом отсеке, где гудели насосы резервных систем, Лёха замер. Он парил перед панелью управления, не видя ее. Лицо – восковая маска. Глаза – огромные, мутные, устремленные в пустоту за металлом. Пот стекал по вискам.
– Колесников. – Голос Громова, как удар хлыста, разрезал гул. – Статус.
Лёха дернулся, обернулся. Взгляд – дикий, невидящий.
– Стенки… – прохрипел он. – Они… ползут… Жмут… – Он вцепился в ближайший поручень, пальцы побелели. Паника. Клаустрофобия вырвалась из клетки контроля.
Громов не раздумывал. Одним мощным толчком он оказался перед Лёхой, перекрывая тесный обзор отсека своей грудью. Стал щитом.
– Алексей! – голос грохнул, как взрыв, в теснине. – Глаза – на меня! Немедленно!
Лёха замер, его безумный взгляд вцепился в ледяные серые глаза командира.
– Дыши, – приказал Громов тише, но неумолимо. – Глубоко. Вдох – раз, два, три. Выдох – раз, два, три, четыре. Дыши! Считай!
Лёха замотал головой, но воздух с хрипом пошел в легкие.
– Системы, Колесников, – продолжил Громов, не отпуская взгляда. – Докладывай. Резервные двигатели. Давление в магистралях. Температура катализатора. Цифры!
Механика профессии сработала. Губы задрожали:
– Д-двигатели… стоп… Д-давление… номинал… Т-температура… триста двадцать… Зелено… – С каждым словом дыхание выравнивалось. Паника отступала перед знакомым ритуалом, перед стальной волей в голосе командира.
– Хорошо, – кивнул Громов. Что-то мелькнуло в его взгляде – не теплота, но… признание. – В жилой отсек. Отдых. Час. Потом – доделаем.
Лёха кивнул, избегая смотреть по сторонам, оттолкнулся и поплыл к выходу, движения снова осторожные, выверенные.
Громов остался один среди гудящих труб. Он оглядел стены, которые только что «ползли» в сознании бортинженера. Его скула дрогнула. Рука ушла в карман, нащупала базальт. Острый край впился в ладонь. Боль. Настоящая. Земная. Напоминание. Прыжок через пропасть продолжался. И пропасть зияла не только за иллюминатором. Она была внутри. В их головах. Долгий путь только начался, а первый призрак уже стучал когтями по обшивке. Громов сжал камень до хруста в суставах. "Вывезем, Сергей Павлович. Вывезем всех." Спрятал камень. Оттолкнулся. Поплыл следом за Лёхой, лицо снова – непроницаемая броня командира. До Красного Порога – полгода.
Глава 6. Призраки в Черном Зеркале
Транзит к Марсу. Сентябрь 2039 года.
Бездна затягивала. Не физически – морально. "Восход-7" плыл сквозь космическую пустыню уже четыре месяца. Земля превратилась в едва заметную голубоватую точку в кормовом телескопе. Марс впереди был чуть больше – тусклая, ржавая горошина, не внушавшая ни трепета, ни надежды, лишь бесконечную усталость пути.
Монотонность стала тюремщиком. Те же звуки: гул вентиляторов – фон, тиканье реле – метроном, скрип корпуса при коррекции курса – вздох усталого зверя. Те же запахи: металл, озон, антисептик, пот, слабый, но упрямый аромат зелени из «Оазиса». Те же лица. Те же стены.
Алексей Колесников ушел в себя глубже обычного. Его бледность приобрела восковый оттенок. Движения стали еще более экономными, почти механическими. Голубые глаза, всегда погруженные в мониторы, теперь казались стеклянными, лишенными глубины. Его ночные мысленные обходы корабля стали длиннее, навязчивее. Он мог просиживать часами у пульта, шевеля губами, беззвучно повторяя последовательности проверок несуществующих систем. "Контур охлаждения реактора... давление в линии 7G... калибровка звездного датчика..." – его пальцы иногда дергались в воздухе, будто нажимая невидимые кнопки.
– Лёх, ты как? – Рита подплыла к нему после сеанса связи, ее голос был осторожным. Она заметила, как он вздрогнул при резком щелчке реле за стеной. – Опять не спал?
Лёха медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по ней, не фокусируясь.
– Шум, – прошептал он. – В третьем контуре. Слышишь? Гул... неровный. Как будто... что-то трется.
Рита насторожилась, прислушалась. Только ровное гудение систем.
– Тишина, Лёш. Все как всегда. Может, тебе отдохнуть? Поспать нормально?
– Спал, – ответил он резко, отворачиваясь к монитору. Его пальцы забегали по клавиатуре, вызывая схемы несуществующего "третьего контура". "Контроль. Надо держать контроль. Они не слышат... но я знаю..."
Виктор Громов видел все. Его серые глаза, сканирующие экипаж и корабль с ледяной проницательностью, не упустили изменения в Лёхе. Участившиеся вздрагивания. Рассеянный взгляд. Тихий бред во время работы. Он подплыл к Рите, когда та отчаянно пыталась разговорить бортинженера у «Оазиса».
– Он не спал три ночи, – тихо сказал Громов. Его голос был низким, без эмоций, но Рита услышала в нем тревогу. – Обходы. Целую ночь шепчет схемы. Утром – как зомби.
Рита посмотрела на Лёху, замершего у телескопа и уставившегося не в окуляр, а в черную поверхность экрана рядом, где отражалось его собственное бледное, искаженное лицо.
– Клаустрофобия? – спросила она шепотом. – Или... хуже?
– Стресс. Депривация. Радиационный фон чуть выше прогноза – мозг... сбоит, – Громов произнес это сухо, как доклад в ЦУП, но его рука сжалась в кулак. – Наблюдай за ним. Отвлекай. Любой ценой. Если сломается он – сломаемся все.
"Восход-7" в эти дни вел себя капризнее. Стальной зверь устал. Скрипы в корпусе стали громче, похожие на стоны. Вентиляторы где-то в глубине служебного отсека начали подвывать на высокой ноте, сводя Лёху с ума. Он метался между пультами, тыча пальцами в датчики, ища несуществующую неисправность.
– Слышите?! – его голос сорвался на визгливый шепот. Он схватил Громова за рукав. – Снова! Этот вой! В секторе G! Там... там что-то заело! Надо проверить!
Громов посмотрел на приборы. Все индикаторы – зеленые. Он посмотрел в дикие, полные ужаса глаза Лёхи.
– Там пустота, Колесников. Вакуум. И система вентиляции сектора G отключена на профилактику. Ты слышишь тишину.
– Нет! – Лёха рванулся к люку в полу, ведущему в лабиринт труб и кабелей. – Я знаю! Я слышал! Он там! Он скребется! – Его пальцы судорожно дергали рукоятку люка.
Рита бросилась к нему, обхватив руками сзади.
– Лёха! Стой! Там ничего нет! – Она изо всех сил тянула его назад. – Это твои уши! Понимаешь? Усталость! Послушай меня! Вспомни Марс! Красные пески! Ты же хотел их увидеть!
– Марс... – прошептал Лёха, ослабевая в ее объятиях. Его взгляд сфокусировался на ее лице, полном страха и жалости. – Песок... красный... Да... Но он там... скребется... – Его голос прервался. Он зажмурился, дрожа. – Я... схожу с ума, Рита?
– Нет! – крикнула она, тряся его. – Просто очень устал! Очень! Сейчас мы тебя уложим. Спой тебе что-нибудь? "Ваше благородие"? Помнишь, в кино перед стартом?
Кризис случился ночью. Громов дремал у пульта, когда услышал душераздирающий вопль из жилого отсека. Он рванул туда одним толчком.
Лёха висел в центре отсека, вырвавшись из спального мешка. Его лицо было искажено нечеловеческим ужасом. Он бил кулаками по воздуху, по стенам, царапал обшивку ногтями.
– Уйди! Уйди! Не трогай! – он кричал, захлебываясь. – Ты не настоящий! Ты из стен! Из темноты! Уйди!
Рита пыталась его удержать, но он вырывался, его глаза были безумными, устремленными в пустой угол отсека.
– Лёха! Никого нет! Смотри! Никого! – она плакала, пытаясь поймать его взгляд.
Громов действовал молниеносно. Он подплыл сзади, мощными руками обхватил Лёху в замок, прижал к себе, лишая движения. Лёха выл, вырывался, брыкался в невесомости.
– Тихо! – рявкнул Громов ему прямо в ухо, голосом, перекрывающим вопль. – Это приказ! Замолчи! Слушай меня!
Лёха затих, дрожа всем телом, как в лихорадке. Его дыхание хрипело.
– Ты на "Восходе-7", – говорил Громов тише, но с невероятной силой. Его руки держали бортинженера крепко, но не жестоко. – Я – Громов. Командир. Это – Соколова. Твой экипаж. Стен нет. Тьмы нет. Есть корабль. И Марс впереди. Дыши. Как учил. Вдох – раз, два, три...
Он начал считать. Рита, всхлипывая, присоединилась, повторяя счет, глядя Лёхе в глаза. Медленно, мучительно, дыхание Лёхи начало выравниваться. Безумие в глазах сменилось жалким, детским страхом и стыдом. Он обмяк в руках Громова.
– Простите... – прошептал он, закрывая лицо руками. – Я... видел... Его... Из тьмы... Он шел...
– Никого не было, – твердо сказал Громов. Он отпустил Лёху, но остался рядом, как скала. – Галлюцинация. Стресс. Радиация. Все по инструкции. Теперь – сон. Настоящий. Соколова, дай ему успокоительное из аптечки. Полную дозу.
Рита кивнула, быстро поплыла к медикаментам. Ее руки дрожали.
Лёха, под действием укола, быстро погрузился в тяжелый, неестественный сон. Громов и Рита остались у его спального мешка.
– Что будем делать? – спросила Рита, вытирая слезы. – ЦУПу доложить? Он же... он же может сломаться совсем!
Громов смотрел на бледное, беззащитное лицо спящего бортинженера. Его собственное лицо было жестким.
– Доложить – значит снять его с полета. Сломать ему жизнь. – Он повернулся к Рите. – Мы – экипаж. Его корабль. Его щит. Ты сильнее, чем думаешь, Соколова. Твои шутки... твой "Оазис"... твоя вера – это его лекарство. И моя дисциплина. Будем лечить сами. Любой ценой. Понятно?
Рита вдохнула, выпрямилась. Зеленые глаза загорелись решимостью сквозь слезы.
– Понятно, командир. Будем лечить. Но... – она кивнула на Лёху, – ...если станет хуже...
– Тогда доложим, – отрезал Громов. – Но не сейчас. Сейчас – бороться.
Борьба началась. Рита стала тенью Лёхи. Она тащила его в «Оазис», заставляла трогать листья, нюхать земляной запах искусственного грунта.
– Смотри, Лёх, новый росток! Пахнет... домом? Да? – Она впихивала ему в руки инструменты. – Держи! Проверь pH! Ты же наш технарь! Без тебя пшеница захиреет!
Она болтала без умолку. О Марсе. О том, как они будут копать красный песок. О глупых земных новостях из последней связи. Она пела. Даже "Ваше благородие", фальшивя от души. Она смеялась. Громно, нарочито.
Сначала Лёха молча терпел, отворачивался. Потом начал односложно отвечать. Потом... улыбнулся. Слабо, криво. Но это была победа.
Громов ужесточил распорядок. Точное время сна, еды, тренировок. Никаких поблажек. Он давал Лёхе сложные, но выполнимые технические задачи, требующие полной концентрации. "Перекалибруй навигационный комплекс по звезде Арктур. Проведи стресс-тест дублирующего компьютера." Работа как наркотик от страха.
Корабль помогал по-своему. Его привычные звуки – гул, тиканье, скрип – стали для Лёхи не врагами, а языком. Он прислушивался к ним, как врач к стуку сердца. "Гул ровный – жизнь в норме. Щелчок – сработал клапан. Скрип – корпус дышит." Он разговаривал с ним шепотом у пультов: "Держись, старик. Еще немного."
Однажды ночью Лёха проснулся от голоса. Низкого, металлического, как будто из динамиков корабля.
*"Сектор С-4... давление падает... течь..."*
Он замер, сердце колотясь. Галлюцинация? Он прислушался. Голос повторил. Четко. Ясно.
Лёха не закричал. Не позвал Громова. Он отстегнулся и поплыл к пульту контроля систем. Его пальцы, дрожа лишь слегка, вызвали схему сектора С-4. Давление... действительно падало! Микротечь в трубке системы охлаждения! Не галлюцинация! Корабль говорил с ним! Через сбой в аудиосвязи? Через его измученное сознание? Неважно! Он понял!
– Громов! Соколова! – его голос был хриплым, но твердым. – Сектор С-4! Микротечь в контуре охлаждения! Давление падает! Вставайте!
Через минуту вся троица была у пульта. Громов быстро оценил данные, отдал команды на дистанционное перекрытие сегмента и включение дублирующей линии. Рита готовила инструменты на случай ручного ремонта. Лёха, бледный, но собранный, докладывал параметры. Контроль. Настоящий, жизненно важный.
Когда угроза миновала, Громов посмотрел на Лёху. Не на приборы. Прямо в глаза.
– Хорошая работа, бортинженер, – сказал он просто. Никаких упоминаний о ночных кошмарах. Только признание профессионала.
Лёха кивнул. В его голубых глазах, уставших, но ясных, горел крошечный огонек – не паники, а гордости. Он был нужен. Кораблю. Экипажу. Он справился.
Через неделю Марс перестал быть точкой. Он стал диском. Маленьким, но уже различимым невооруженным глазом. Ржавым. Таинственным.
Рита прилипла к иллюминатору, забыв про «Оазис», про шутки, про все.
– Смотрите... – прошептала она. – Он... настоящий.
Лёха стоял рядом. Он не боялся смотреть в бездну сейчас. Он видел цель. Красный Порог.
– Скоро увидим песок, – тихо сказал он. – Настоящий. Красный.
Громов наблюдал с командного кресла. Его серые глаза были прикованы к ржавому диску. В них не было восторга. Была тяжелая ответственность. Они прошли через ад старта, через трясину долгого пути, через пропасть безумия. Лёха удержался на краю. Но цена была высока. Они все были на грани. Марс приближался. Не как мечта. Как испытание. Самое трудное еще впереди. Он сжал в кармане базальтовый камень. Острый край впился в плоть. Боль. Земная. Вечная. Якорь.
"Принимаем вызов, Сергей Павлович. Идем до конца."
Глава 7. Алый Лик в Иллюминаторе
Орбита Марса. Ноябрь 2039 года.
Четыре недели торможения. Четыре недели, когда ржавая точка впереди росла, пожирая черноту космоса, пока не заполнила собой полнеба. Марс. Не картинка из учебника, не мечта. Реальность. Гигантская, пустынная, манящая и пугающая. Они вышли на стабильную орбиту, став его временными спутниками.
«Восход-7» тихо гудел вокруг них, как усталый зверь после долгой погони. Его бело-синий корпус, исцарапанный микрометеоритами, купался в призрачном свете далекого солнца, отражаясь в линзе иллюминатора Риты. Она не отрывалась от стекла. Уже час. Ее лицо было прижато к холодному пластику, дыхание запотевало кругами на поверхности, которые она тут же стирала рукавом комбинезона. Зеленые глаза, широко раскрытые, впитывали каждый оттенок, каждую деталь ландшафта, проплывающего внизу.
– Лёх… Виктор Ильич… – ее голос был прерывистым шепотом, полным благоговейного ужаса. – Смотрите… Это же… это же настоящее.
Внизу проплывали не абстрактные «равнины» или «кратеры». Проплывали миры. Бескрайние ржаво-охристые пустоши, изрезанные каньонами, которые казались шрамами на лице древнего бога. Гигантские вулканы, замерзшие в вечном безмолвии, их вершины терялись в разреженной дымке. Белые шапки полярных льдов, сверкающие, как слепые глаза. И пыль. Повсюду. Тонкая, кроваво-рыжая пыль, поднятая невидимыми ветрами, окутывающая все в дымчатое марево. Это был не «красный». Это была палитра огня, ржавчины и древней глины. Суровая. Мертвая. Невероятно красивая.
– Равнина Утопия… – пробормотал Лёха. Он стоял чуть позади Риты, его бледное лицо освещено мерцанием навигационных экранов. Голубые глаза, недавно затуманенные кошмарами, сейчас были ясны, остры, как скальпель. Он смотрел не столько на планету, сколько на данные: высоту орбиты, скорость, вектор движения модуля «Фобос», который висел, пристыкованный к «Восходу», как спящая бомба. Его пальцы бегали по клавиатуре, вводя последние поправки. – Посадка в секторе Эпсилон… ветер на высоте… допустимый. Температура поверхности… минус шестьдесят три. – Технические детали были его молитвой, его щитом от возвращения призраков. Контроль.
Виктор Громов сидел в кресле командира. Его взгляд метался между панорамой Марса в иллюминаторе и сложными схемами на главном экране. На схеме – их корабль и крошечная капсула «Фобоса» с детализированной траекторией спуска. Его лицо было каменным, но в напряженных скулах, в чуть сжатых губах читалась колоссальная концентрация. Он не позволял себе восторга. Не сейчас. Сейчас – расчет. Риск. Ответственность за две жизни, которые вот-вот опустятся в эту ржавую бездну. Его рука лежала на ручке управления, большой палец слегка постукивал по пластику – единственная выдача нервов. Внутри кармана он чувствовал острый край базальта. "Прыжок в неизвестность, Сергей Павлович. Как и предупреждал."
– Рита, – его голос, резкий, как удар кремня, заставил ее вздрогнуть и оторваться от иллюминатора. – Отойди от стекла. Время подготовки. Проверь скафандры. «Орланы». Каждый шов, каждый клапан. Дважды.
Рита вздохнула, бросив последний жадный взгляд на проплывающий под ними гигантский каньон, глубина которого терялась в лиловых сумерках.
– Есть, командир, – ответила она, уже собранная. Юмор уступил место деловитости. Она поплыла к шкафу с громоздкими белыми скафандрами, их желтые полосы ярко выделялись в тусклом свете. – Эй, белые рыцари, пора на службу! – Она похлопала ладонью по шлему первого скафандра. – Не подведите там, внизу.
Лёха поднял голову от мониторов:
– Системы «Фобоса»… в норме. Автопилот посадки… активирован и проверен. Ручное управление… готово к перехвату. – Он посмотрел на Громова. – Командир? Доклад в ЦУП?
Громов кивнул, нажимая кнопку связи:
– ЦУП-1, «Восход-7». Экипаж готов к операции «Порог». Модуль «Фобос» – зеленый свет. Ждем вашего «добро».
Голос из ЦУПа был натянут, как струна:
*«"Восход-7", ЦУП-1. Погодные условия в районе посадки – стабильные. Пылевая активность – минимальная. Разрешаем отстыковку и начало операции. Удачи. Весь мир с вами.»*
Последние слова повисли в воздухе. «Весь мир». Где-то там, за миллионы километров, миллиарды глаз смотрели на экраны. Здесь, в тесной кабине, были только они трое. И Марс.
– Принято, ЦУП, – ответил Громов. Его голос был ровным, но в нем слышалось металлическое напряжение. – Начинаем. Колесников, отстыковка. Плавно.
Лёха нажал последовательность клавиш. Где-то снаружи раздался резкий щелчок, потом шипение пневматики. На экране камеры они увидели, как «Фобос» – приплюснутый, похожий на гигантского металлического ската – медленно, величаво отделяется от «Восхода-7». Между ними возникла черная пропасть космоса. Их связь теперь – только радиоволны.
– Отстыковка подтверждена, – доложил Лёха. Его голос дрогнул лишь чуть. – «Фобос» свободен.
Громов перевел взгляд на Риту. Она уже была в своем летном комбинезоне, готовая перебраться в посадочный модуль. Ее лицо было сосредоточенным, зеленые глаза горели решимостью, смешанной с трепетом.
– Соколова, Колесников – в «Фобос». Я – за вами. По местам.
Переход через открытый космос в скафандрах по узкому тоннелю был коротким, но вечность. Лёха чувствовал, как подступает знакомый холодок страха – не перед бездной, а перед замкнутым пространством модуля. Он глубоко вдохнул, мысленно представив схему «Фобоса»: "Отсек экипажа... системы жизнеобеспечения... посадочные двигатели..." Контроль.
Внутри «Фобоса» было еще теснее, чем на «Восходе». Запах – резче: свежая краска, озон, антисептик. Кресла глубокие, как коконы. Они пристегнулись. Громов занял командирское место в центре, Рита – справа, Лёха – слева, лицом к своему пульту управления.
– «Восход», «Фобос». Заняли места. Начинаем снижение, – доложил Громов. Его рука легла на штурвал ручного управления. Автопилот вел, но он был готов перехватить в любой момент.
Тиканье обратного отсчета до входа в атмосферу было громче сердцебиения. Марс в иллюминаторе теперь не диск – огромная, выпуклая стена ржавого камня, надвигающаяся на них.
– Т минус десять секунд до входа… – голос Лёхи был монотонным, профессиональным. – Положение… стабильное. Теплозащита… активирована. – Его пальцы бегали по сенсорам. Контроль. Только контроль.
– Пять… четыре… три… два… один… ВХОД!
Сначала – тишина. Потом – нарастающий свист. Свист, переходящий в вой. В иллюминаторах – тьма. Абсолютная. Потом – свет. Сперва тускло-красный, потом ослепительно-белый. Плазма. Они вошли в атмосферу Марса, как метеор, обтянутый раскаленным коконом. «Фобос» затрясло. Не так яростно, как при земном старте, но противно, вибрирующе. Давление вдавило их в кресла. 3g… 4g… Дышать стало тяжело.
– Температура на щите… три тысячи… растет… – докладывал Лёха, не отрываясь от датчиков. Его голос был напряженным, но четким. – Перегрузка… четыре целых пять… стабильно… Автопилот держит курс…
Рита стиснула рукоятки кресла. Не от страха. От невероятного ощущения. Они горели. Они падали. Они пробивались к поверхности другой планеты. Через ее кожу. Ее пальцы судорожно сжали пакетик с гагаринским песком в кармане. "Мы идем, Юра… Идем дальше…"
– Пиковый нагрев… – Лёха чуть повысил голос. – Пять секунд… четыре… три… два… один… Спад!
Белый свет сменился густым багровым заревьем за стеклом. Тряска ослабла. Давление спало. Они пробили самый жаркий слой.
– Высота… тридцать километров… скорость… сверхзвуковая… – Лёха продолжал доклад. – Раскрытие тормозного парашюта… сейчас!
Громкий хлопок, удар по корпусу. «Фобос» дернуло, как марионетку. Скорость резко упала. За иллюминатором замелькали клочья оранжевой ткани парашюта на фоне ржавого неба.
– Парашют… стабилен… – Лёха вытер лоб. – Снижение… по расчетной траектории. Высота… двадцать километров… пятнадцать…
Громов внимательно смотрел на экран с картой местности. Равнина Утопия. Плоская, как стол. Идеальное место. Но его серые глаза искали не идеал. Искали опасность: скалу, трещину, дюну не по расчету.
– Десять километров… – голос Лёхи стал тише. Напряжение росло. – Скорость… дозвуковая… Отстрел парашюта… через пять…
Щелчок. Шипение. Парашют исчез. «Фобос» снова устремился вниз. Теперь – в тишине, нарушаемой только свистом воздуха и нарастающим гулом посадочных двигателей, которые Громов плавно выводил на режим.
– Пять километров… – Лёха почти шептал. – Три… Двигатели… на полную тягу! Стабилизация!
«Фобос» завис на мгновение, дрожа всем телом, как гигантский стрекоз, высматривающий место для посадки. Потом плавно, невероятно плавно для такой махины, начал снижаться. В иллюминаторах стремительно приближалась поверхность. Не фотография. Реальность. Бескрайнее море красновато-коричневого песка и камней, уходящее к лиловому горизонту. Никаких признаков жизни. Только вечная, мертвая пустыня под черным, бездонным небом.
– Сто метров… пятьдесят… двадцать… – Лёха замер. Глаза прикованы к датчику высоты. Громов смотрел вниз, его руки крепко держали штурвал, внощая микроскопические коррективы. Рита затаила дыхание. Она видела тени. Длинные, острые тени от камней. Видела завихрения пыли под струями двигателей. Видела первый мир, кроме Земли.
– Десять… пять… КАСАНИЕ!
Мягкий толчок. Глухой стук по днищу. Легкое покачивание. И – тишина. Абсолютная. Только шипение остывающего металла и собственное громкое дыхание в шлемофонах.
Они сидели, не двигаясь. Ошеломленные. Потрясенные. Они сидели на Марсе.
Первой нарушила тишину Рита. Не криком. Не смехом. Глубоким, прерывистым всхлипом. Слезы текли по ее лицу, смешиваясь с потом.
– Мы… мы здесь… – прошептала она. – Боже… мы здесь…
Лёха медленно поднял голову от пульта. Он посмотрел в иллюминатор. На песок. Настоящий, марсианский песок, подернутый пылью, взметнутой их посадкой. Его голубые глаза были широко раскрыты. Ни страха. Ни паники. Изумление. Чистое, детское изумление.
– Красный… – прошептал он. – Он… красный… И… холодный. Да? Холодный?
Громов отстегнул ремни. Его движения были медленными, величавыми. Он подплыл к главному иллюминатору, взялся за поручень. Его серые глаза, холодные и пронзительные, скользили по бескрайней ржавой пустыне. Никакого восторга. Только тяжелая, немыслимая ответственность. Они сделали невозможное. Они приземлились. Но это был не конец. Это было начало. Начало их настоящей миссии. Начало их одиночества на этой мертвой планете.
Он не видел красоты. Он видел вызов. Холод. Пыль. Радиацию. Неизвестность. Его рука ушла в карман, нащупала базальтовый камень с полигона Н-1. Острый край впился в ладонь. Боль. Земная боль. Последний якорь перед прыжком в абсолютно чужое. Он сжал камень так, что костяшки побелели. Потом выпрямился. Его голос, когда он заговорил, был низким, спокойным, но он прозвучал громче любого рева двигателя:
– «Восход», «Фобос». Посадка успешна. Равнина Утопия. Координаты подтверждены. – Он сделал паузу, глядя на своих товарищей. На Риту, вытирающую слезы, на Лёху, все еще зачарованно смотрящего на песок. – Экипаж… приступает к выполнению программы. Первый выход – через шесть часов. Готовьтесь.
Он отвернулся от иллюминатора. Марс остался за стеклом. Огромный. Чужой. Их мир на следующие тридцать дней. Красный Порог был перейден. Теперь им предстояло по нему идти.
Глава 8. Пыль Фобоса
База «Фобос», Равнина Утопия. Ноябрь 2039 года.
Тишина внутри модуля была гулкой, неестественной. Не та тишина космоса, а тяжелая, придавленная тишина чужого мира. Ее нарушало лишь шипение систем жизнеобеспечения «Фобоса», работающих на пределе, чтобы отвоевать у Марса крохотный островок тепла и воздуха. За иллюминаторами лежало бескрайнее море ржавого песка и камней под черным, бездонным небом. Солнце светило тускло, как лампочка сквозь пыль.
Подготовка к выходу началась за шесть часов. Ритуал, отточенный до автоматизма на Земле, здесь, под гнетом чужой планеты, обрел новую, жутковатую значимость.
Рита Соколова проверяла скафандры «Орлан-М» с маниакальной тщательностью. Ее пальцы в тонких защитных перчатках скользили по каждому шву, каждому клапану, каждой точке крепления системы жизнеобеспечения (СЖО).
– Герметичность шейного кольца… тест отрицательный, – ее голос в микрофоне шлема был сосредоточенным, без обычной игривости. Она постучала костяшками по шлему Громова, уже водруженному на его скафандр. – Шлем «Командир» – без повреждений. Обзорное стекло… чистое. Переходим к «Бортмеханику». – Она повернулась к скафандру Лёхи, висевшему рядом. – Лёх, твоя СЖО – мой личный кошмар. Столько трубочек! Держим давление в первичном контуре… 300 мм рт. ст. Вторичный… 280. Запаса кислорода… на 8 часов 15 минут. Регенератор углекислоты… активен. – Она щелкнула тумблером на наспинном ранце. – Вентиляция… пошла. Слышишь?
В ответном динамике раздалось прерывистое дыхание Лёхи:
– Слышу… Шипение… как змея. Но… в норме. Спасибо, Рита.
Алексей Колесников сидел у центрального пульта базы. Его бледное лицо в свете мониторов казалось почти прозрачным. Голубые глаза, лишенные прежней мути, были прикованы к данным. Он дистанционно проверял системы самого «Фобоса» и связь с «Восходом-7», висевшим на орбите как их спасательный круг.
– «Восход», «Фобос», – его голос был ровным, техничным. – Готовимся к выходу. Давление в базе… 810 гПа. Температура… +22С. Состав атмосферы… в норме. Внешняя температура… минус шестьдесят четыре. Ветер… западный, три метра в секунду. Видимость… пятнадцать километров. Пылевая активность… низкая. – Он бросил взгляд на Громова. – Система слежения за экипажем… активна. Транспондеры скафандров… в режиме онлайн. Готов передать управление телеметрией ЦУПу.
Виктор Громов кивнул. Он стоял посредине, уже облаченный в нижний комбинезон скафандра, похожий на термобелье космического богатыря. Его серые глаза методично скользили по контрольным листам на планшете.
– Колесников, подтверди статус аварийного возврата. Система «Скала».
– «Скала» – активна, – Лёха ткнул пальцем в экран. – Автоматический запуск двигателей аварийного взлета при потере связи с транспондерами экипажа дольше тридцати секунд или по команде с ЦУПа. Дублирующие цепи… проверены. – Он сделал паузу. – Надеюсь, не понадобится.
– Надежда – не стратегия, – отрезал Громов. – Контроль. Всегда контроль. Соколова, докладывай по скафандрам.
Рита закончила последнюю проверку своего «Орлана».
– Скафандры «Командир» и «Исследователь» – зеленый свет! Все системы – «Гоу»! – Она похлопала по своему наспинному ранцу. – Эй, «Рыцарь Белый», не подведи там, в красных песках!
Надевание скафандров превратилось в сложный балет. Помощь была необходима. Лёха помогал Рите застегнуть герметичные молнии на спине, проверить соединения шлангов СЖО. Рита, в свою очередь, контролировала Громова. Металлические щелчки застежек, шипение проверочных наддувов, короткие доклады:
– «Исследователь», гермошлем… установлен. Фиксация… надежная. Проверка связи… Ритуська на связи! Слышимость?
– Пять баллов, «Исследователь», – ответил Громов. – «Командир» – гермошлем установлен. Наддув… пошел. Давление в скафандре… 400 гПа. Стабильно.
– «Бортмеханик», связь в норме, – доложил Лёха, оставаясь в легком комбинезоне. Он будет их глазами и ушами внутри базы. – Перехожу на канал выхода.
Они стояли у внутреннего люка шлюзовой камеры – две белые, громоздкие фигуры, похожие на роботов. Шлемы скрывали лица. Только по позе угадывалась сосредоточенная мощь Громова и сдерживаемая энергия Риты.
– Шлюзовая камера, – скомандовал Громов. – Депрессия. Начинаем.
Лёха нажал последовательность клавиш. Послышалось шипение – воздух из маленькой камеры начал откачиваться. Давление падало. В ушах заложило. На дисплеях внутри шлемов замелькали цифры: 800… 700… 500… 300… 100 гПа… Марсианский вакуум медленно заполнял камеру. Рита невольно сглотнула. Даже через скафандр ощущалось присутствие пустоты. Внешний люк перед ними казался границей миров.
– Давление в шлюзе… 10 гПа. Стабилизация, – доложил Лёха. Его голос был напряженным. – Внешний люк… разблокирован. «Командир», вы готовы?
Громов положил руку на массивную рукоятку механизма открытия. Его скафандр тихо гудел.
– Готов. «Исследователь»?
– Готова! – голос Риты прозвучал чуть выше обычного. – Очень готова!
– Открываю, – сказал Громов. Он повернул рукоятку. Раздался скрежет механизмов, борющихся с разницей давлений. Затем – шипение последних остатков воздуха, вырвавшихся наружу. Люк медленно отъехал в сторону.
Перед ними открылся Марс.
Не через иллюминатор. Напрямую. Бескрайняя, плоская равнина, уходящая в лиловую дымку горизонта. Ржаво-коричневый песок, усеянный темными камнями, похожими на обломки древней цивилизации. Черное небо, несмотря на день, усыпанное немигающими, яркими звездами. И тишина. Абсолютная, звенящая тишина, которую не нарушал даже ветер. Это было не как на Земле. Это было иное. Чужое. Подавляющее.
Громов сделал первый шаг. Его тяжелый ботинок с рифленой подошвой мягко ступил на марсианский грунт. Песок слегка подался, оставив четкий отпечаток. Ни звука. Только легкий хруст в наушниках от вибрации через скафандр.
– «Фобос», «Командир» на поверхности, – его голос был ровным, но в нем слышалась стальная тетива натяжения. – Повторяю: первый контакт. Твердь под ногами. Стабильно.
Рита замерла на пороге. Ее зеленые глаза за стеклом шлема были огромны. Она смотрела на пейзаж, на отпечаток ботинка Громова, на бескрайность.
– Господи… – прошептала она. – Это же… наша… нога… Здесь… – Она сделала шаг. Ее ботинок аккуратно встал рядом с отпечатком Громова. Песок, мелкий, как пудра, обволок подошву. – «Фобос», «Исследователь» на поверхности! – ее голос дрогнул. – Повторяю: «Исследователь» на поверхности Марса! Чувствую… хрупкость. Вселенную под ногами. И… холод. Сквозь подошву. Лёх, ты был прав. Он холодный.
– Зафиксировано, – ответил Лёха из базы. Его голос тоже дрожал, но от волнения. – Два сигнала на поверхности. Транспондеры… стабильны. Телеметрия скафандров… в зеленой зоне. Температура ног… «Командир»: минус пять. «Исследователь»: минус семь. Грейтесь.
– Первые впечатления, Соколова? – спросил Громов, делая еще один осторожный шаг. Его скафандр слегка поскрипывал в суставах.
Рита медленно повернула голову, осматривая горизонт.
– Пусто… – сказала она. – И… грандиозно. Камни… похожи на чьи-то черепа. Небо… черное, как смоль. А звезды… они не мигают. Совсем. И… тишина. Виктор Ильич, такая тишина… Она давит. Но… красиво. Жутко и красиво. – Она наклонилась, пытаясь рассмотреть песок крупнее. – Цвет… не просто красный. Охра, умбра… ржавчина. И мелкий. Очень мелкий.
– Гравитация, – добавил Громов, подпрыгнув слегка. Его массивная фигура в скафандре поднялась выше и плавнее, чем на Земле. – Чувствуется. Легкость. Примерно треть земной. Движения требуют привыкания. – Он указал рукой в скафандре на плоский камень неподалеку. – Первая цель. Образец №1. Соколова, протокол.
Рита достала из кобуры на поясе небольшой шпатель и стерильный контейнер. Ее движения, сначала скованные, становились увереннее. Она подошла к камню, размером с футбольный мяч. Темный, пористый, покрытый тончайшей рыжей пылью.
– Образец базальта, предположительно, – проговорила она, как на тренировке, но с дрожью в голосе. – Координаты… сектор Альфа-1. Время забора… 14:37 по мск. – Она аккуратно подвела шпатель под край камня, приподняла. Камень поддался легко. – Вес… меньше ожидаемого. Гравитация. – Она переложила камень в контейнер, защелкнула крышку. – Образец №1 – в контейнере. Герметизация… подтверждена.
– Хорошо, – одобрил Громов. Он смотрел не на Риту, а на горизонт, сканируя местность. Его серые глаза за стеклом шлема были узкими щелочками. – Следите за временем автономии СЖО. И за дистанцией. Не отходить дальше пятидесяти метров от базы без моего приказа. Следующая цель – песчаная дюна в секторе Бета. Возьмем керн.
Они двинулись. Шаги были осторожными, непривычно пружинистыми. Песок хрустел неслышно под ботинками, только вибрация шла вверх по ногам. Белые фигуры на фоне бескрайней ржавой пустыни под черным небом выглядели ничтожно и грандиозно одновременно. Первые люди. На первой чужой планете.
Лёха наблюдал за ними через камеры базы и данные телеметрии. На экране бились два зеленых сердечка – пульс Громова 72, Риты – 110. Давление в скафандрах стабильно. Запас кислорода… 7 часов 45 минут. Он видел их фигурки на карте местности, медленно удаляющиеся от условного значка «Фобоса».
– «Командир», «Исследователь», – его голос был спокоен, но внутри все сжалось. – Движение в норме. Пыль… начинает подниматься к западу от вас. Будьте осторожны. Визуальный контакт с базой поддерживайте.
– Вас понял, «Бортмеханик», – ответил Громов. – Пыль… видим. Легкая дымка. Ничего критичного. Продолжаем. – Он остановился у пологой песчаной волны – дюны. – Соколова, керн. Глубина – тридцать сантиметров.
Рита достала бур – легкую, разборную трубку. Установила, нажала кнопку. Бур загудел, вибрация пошла по рукам. Он легко вошел в песок.
– Бурение… идет, – доложила она. – Сопротивление… минимальное. Песок сухой, сыпучий. – Через минуту бур остановился. Она аккуратно извлекла трубку, заполненную слоистым песчаным керном – темно-красным сверху, чуть светлее в глубине. – Керн получен. Герметизация… – Она помещала трубку в специальный контейнер. – Образец №2 – в контейнере.
Внезапно Рита замерла. Она смотрела на песок у своих ног. Туда, где только что был бур.
– Виктор Ильич… – ее голос стал тише. – Смотрите… Тут… вкрапления. Блестят. Как… мелкое стекло. Или слюда.
Громов подошел, наклонился. В рыжем песке действительно поблескивали крошечные, темные, почти черные чешуйки.
– Фиксируй, – приказал он. – Местоположение. Визуальное описание. Возьмем пробу отдельно. Образец №3. Возможно, оливин. Или что-то новое.
Рита, взволнованно, дрожащими руками, стала аккуратно сгребать шпателем песок с блестками в маленький контейнер-лопатку.
– Фиксирую… Координаты… Внешний вид… похож на вулканическое стекло, но… черное. Очень черное. – Она запечатала контейнер. – Образец №3 – изолирован.
– Время, – напомнил Громов, глядя на часы в шлеме. – Автономия СЖО – 6 часов 30 минут. Возвращаемся на базу. Первый выход – завершен. – Он посмотрел на Риту, потом на бескрайнюю пустыню, на черное небо. Его скафандр был покрыт тончайшим слоем рыжей пыли, как присыпан ржавчиной. – Доклад в ЦУП, «Бортмеханик»: «Первая высадка человека на Марс состоялась. Работа выполнена. Образцы получены. Экипаж… возвращается домой». Имеется в виду база, – добавил он сухо.
Они развернулись и пошли обратно к «Фобосу», белому металлическому жуку на ржавом песке. За ними оставались четкие следы ботинок и маленькая, аккуратная дырочка от бура. Первые следы человечества на Красной Планете. Хрупкие. Временные. Исторические.
Лёха встретил их в шлюзе, помог снять скафандры. Когда гермошлем Риты отщелкнулся, он увидел ее лицо – заплаканное, но сияющее.
– Мы… мы там были, Лёх! – выдохнула она. – Настоящий Марс! Песок… камни… этот черный блеск! И тишина… Боже, эта тишина…
Лёха кивнул, убирая ее скафандр. Его голубые глаза тоже светились.
– Видел. По камерам. И… по телеметрии. Вы – молодцы. – Он посмотрел на Громова, который молча проверял свой скафандр на повреждения. – Командир?
Громов снял шлем. Его лицо было усталым, но спокойным. Он посмотрел на контейнеры с образцами, стоящие на столе.
– Первый шаг сделан, – сказал он просто. – Теперь – работа. Анализ образцов. Подготовка к следующему выходу. – Он потрогал рукав скафандра, покрытый марсианской пылью. Она была мелкой, как тальк, и цепкой. – И уборка. Эта «красота» везде.
Он подошел к иллюминатору. Снаружи уже сгущались марсианские сумерки. Температура стремительно падала. Их следы на песке еще были видны, но ветерок уже начинал их сглаживать. Они были здесь. Но Марс оставался чужим. Безразличным к их восторгу, к их слезам, к их истории. Красный Порог был пройден. Теперь им предстояло жить на его территории.
Глава 9. Песок Времени и Тень Безумия
База «Фобос», Равнина Утопия. Ноябрь-декабрь 2039 года.
Марс оказался не огненным адом или ледяным раем. Он был пустыней. Бескрайней, монотонной, затягивающей в свою ржавую безмятежность. Дни на базе «Фобос» сливались в ритм, отмеряемый не часами, а выходами: облачение в громоздкие "Орланы", шлюзовая камера, шаги по вечно чужому песку, сбор образцов, очистка от вездесущей пыли, анализ, доклад. Равнина Утопия, выбранная за свою безопасную плоскую скуку, оправдывала ожидания. Слишком хорошо.
Рита Соколова копала. Ее лопата встречала сопротивление лишь случайных камней; в основном песок поддавался легко, как сухая зола. Каждый совок, каждый камень тщательно упаковывался, маркировался. Но искра в ее глазах, горевшая при виде первых марсианских камней, почти угасла. Зеленые глаза теперь чаще щурились от усталости или всматривались в однообразную даль без надежды.
"Образец номер пятьдесят шесть", – ее голос в шлеме звучал механически. "Сектор Зета-три. Песчаник, слоистый. Видимых аномалий нет". Герметичный щелчок контейнера прозвучал громко в тишине ее скафандра. "Возвращаемся? Остаток кислорода – два часа десять минут".
Виктор Громов, недвижимая белая скала в двадцати метрах, лишь кивнул в ответ. Его скафандр был покрыт тончайшим налетом пыли, придававшим ему призрачный ржавый оттенок. Серые глаза за толстым стеклом шлема сканировали не пейзаж, а угрозы: линию горизонта на предмет пылевых вихрей, микрорельеф, способный скрыть сюрприз. Он видел, как движения Риты стали тяжелее, как ее плечи под весом СЖО слегка ссутулились. "Подтверждаю. Направление на базу. Ветер усиливается. Следи за дистанцией".
Обратный путь под низким, тусклым солнцем прошел в тишине, нарушаемой лишь хрустом песка под ботинками, передававшимся как вибрация в кости, и учащенным дыханием Риты в наушниках. Их утренние следы уже почти исчезли, сглаженные вечным, неспешным ветерком. Марс стирал их присутствие с равнодушием древней скалы.
Внутри базы, после кропотливой, почти ритуальной очистки от пыли и дезактивации, воздух гудел другим напряжением. Алексей Колесников сидел сгорбленный над микроскопом в лабораторном модуле. Его бледность приобрела восковой оттенок, темные круги под глазами казались синяками. Но мучила его не бессонница сама по себе, а бесплодность.
"Снова... пустота", – пробормотал он, отодвигаясь от окуляра. Голос был хриплым, выжатым. "Тот же реголит. Тот же базальт. Песок. Ни бактерий. Ни спор. Ни намека на углеродные цепочки длиннее двух атомов". Он сжал кулак, но ударить по столу не хватило сил. "Сухая, мертвая минеральная пыль. Зачем мы летели сюда?"
Рита, вытирая лицо драгоценной влажной салфеткой, взглянула на него с тревогой. "Лёх, не накручивай. Мы исследовали пятнышко. Утопия огромна. Мы даже близко не подошли к возможным местам..." – Она подплыла к стерильному боксу, где лежал образец под номером 18 – тот самый, с необычными темными вкраплениями, найденный в первую неделю. "Вот, смотри. Эти блестки. Черные. Не похожи на типичные марсианские минералы. Спектр все равно странный".
Лёха махнул рукой, не глядя. "Пирит. Гематит с необычной кристаллизацией. Марс ими перенасыщен. Спектрометр не показал ничего вне баз данных. Погрешность. Или дефект прибора. Не трать силы". Он отвернулся к своим чашкам Петри с пробами грунта, стоявшим под лампами. Ни пятнышка жизни. Никогда.
Рита сжала губы, оставив образец. Ее вера в "чудо" трещала по швам. Марс не был загадкой. Он был консервной банкой с ржавой пылью.
Вечер. Сеанс связи с ЦУПом через ретранслятор на орбите – "Восходом-7". Голос из динамиков был четким, но звучал призрачно далеким, искаженным задержкой сигнала в долгие минуты. Безликий голос старшего оператора из подмосковного ЦУПа.
"Фобос, ЦУП-один. Как успехи? Запрашиваем предварительные выводы по биомаркерам. Прием".
Громов взял микрофон, дождавшись окончания позывных. Его лицо в свете экрана было маской. "ЦУП-один, Фобос. Пробы грунта поверхностного слоя и до глубины пятьдесят сантиметров – отрицательные на органику и биосигналы. Минералогический состав соответствует ожидаемому для Утопии. Один образец с атипичными включениями – анализ в процессе. Окончательных выводов нет. Конец связи".
Пауза. Томительная пауза, пока их слова летели к Земле, а ответ – обратно. Наконец, сквозь легкий шип: "Поняли, Фобос. Продолжайте. Орбитальный модуль стабилен. Ждем новостей. ЦУП-один, конец связи".
"Новостей". Слово повисло в тесном модуле горьким эхом. Лёха глухо фыркнул у своего пульта. "Новостей... Да. Новость в том, что здесь пусто. Как в вакуумной камере".
"Колесников", – предупредил Громов, не повышая голоса. Но в интонации был стальной зажим.
Лёха замолчал, уткнувшись в монитор телеметрии. Его пальцы нервно барабанили по столу. Он вновь и вновь прогонял показания. Давление в модуле. Уровень кислорода. Радиационный фон. Он стабильно показывал значения чуть выше расчетных. Не смертельные для краткой миссии, но... постоянные. Цифры плясали перед глазами. Лёха почувствовал знакомый холодок страха под ложечкой. Не за себя. За точность данных. А если датчики врут? А если фон на самом деле выше? А если...
"Лёха". Голос Риты заставил его вздрогнуть. Она подплыла, держа две термочашки. "Чай. Твой – без сахара. Хотя... может, сегодня грешным делом? Для тонуса?"
Он резко дернулся, отплыл назад, едва не опрокинув чашку. "Не... не подходи так тихо!" – вырвалось у него резко, срывающимся шепотом.
Рита замерла, пораженная. "Я не подкрадывалась... Просто принесла чай. Ты... ты в порядке?"
Лёха схватился за голову, делая глубокий, дрожащий вдох. "Да... да. Извини. Просто... вымотался. Эти датчики..." – Он махнул рукой в сторону мониторов. "Вечно что-то... фонит. Глючит".
Рита посмотрела на идеально стабильные зеленые индикаторы. "Лёх... там все в норме. Абсолютно".
Он посмотрел на экраны, потом на нее. В его глазах мелькнуло что-то дикое, испуганное. "Да?" – он протер глаза ладонью. "Наверное... да. Чай... спасибо". Он взял чашку, руки его заметно дрожали.
Ночь. База погрузилась в гудящую тишину жизнеобеспечения. Лёха должен был спать, его смену давно начал Громов. Но Лёха сказал, что не может уснуть. Он сидел в лаборатории, уставившись не в микроскоп, а в экран внешней камеры. На нем – бескрайняя ржавая пустошь, подсвеченная призрачным светом марсианских лун, Фобоса и Деймоса, плывущих по черному бархату. Песок в этом свете казался живым, двигался, переливался тенями.
Тук.
Лёха вздрогнул всем телом. Звук был четким. Как маленький гладкий камушек, упавший на металлический пол где-то за спиной.
Он медленно обернулся. Лаборатория была пуста. Только тени от приборов колыхались на стенах.
Тук. Тук.
Звук повторился. Ближе. Казалось, он исходил... из вентиляционной решетки над столом?
Лёха замер. Кровь гудела в ушах. Это не галлюцинация. Он слышал. Пальцы впились в край стола. "Система вентиляции... клапан... может, заело? Или тепловое расширение трубы?" Мысль была рациональной, но паника, черная и липкая, уже поднималась по пищеводу. "Или..."
Он оттолкнулся, поплыл к решетке. Движения были скованными, как в кошмаре. Рука дрожала, когда он поднес ее к холодному металлу.
Внезапно свет над столом мигнул. Один раз. Резко и ярко.
Лёха вскрикнул, отпрянув. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди. Он прислонился к стене, закрыв глаза, пытаясь вдохнуть по счету: раз-два-три, выдох-раз-два-три-четыре.
"Контроль..." – прошептал он, как заклинание. "Контроль... Просто техника... Старая, уставшая техника..."
Он открыл глаза. Свет горел ровно. Звуков больше не было. Вентиляция гудела монотонно. На мониторах в углу – все зеленое. Он подплыл к решетке, прислушался. Тишина.
"Срыв?" – пронеслось с леденящей ясностью. "Это оно? Как тогда, в полете?" Руки снова затряслись. Он не мог позволить этому случиться. Не здесь. Не на Марсе.
Утро. Риту разбудили приглушенные голоса в основном модуле. Громов говорил с кем-то. Сухо. Непреклонно.
"...не рассматривается. Повторяю, состояние Колесникова в пределах нормы для условий. Переутомление. Нет оснований для экстренного доклада в ЦУП. Мы справимся".
Рита быстро выплыла из спальника. Лёха сидел на краешке складного кресла, сгорбившись, лицо спрятано в ладонях. Громов стоял перед ним, как скала перед ветром.
"Что случилось?" – спросила Рита, сердце сжалось.
"Ночной инцидент в лаборатории", – отрубил Громов. "Слуховые галлюцинации. Паническая атака". Он смотрел на Лёху не с осуждением, а с тяжелой, беспощадной оценкой хирурга. "Колесников. Последний шанс. Ты держишь контроль? Или активируем протокол "Возврат"?"
Лёха поднял голову. Лицо было пепельным, глаза запавшими, но в глубине тлел слабый огонек сопротивления.
"Держу", – прохрипел он. "Это... был сбой вентиляции. Я... перегорел. Не повторится". Он посмотрел на Громова, и во взгляде была мольба. "Командир. Не отправляй меня назад. Пожалуйста".
Громов молчал. Секунды тянулись, как часы. Его взгляд скользнул на Риту. Она увидела в его глазах не только командира – человека, взвешивающего невероятную тяжесть решения. Риск за миссию. Риск за экипаж. Риск за этого сломленного, но борющегося человека.
"Три дня", – наконец произнес он. "Ты на внутреннем режиме. Ноль выходов. Ноль вахт. Минимум нагрузки. И – работа". Он указал на образец №18 в боксе. "Сосредоточься на этом камне Соколовой. Найди в нем хоть что-то, кроме пыли. Это приказ".
Лёха кивнул, облегченно выдохнув. Рита подплыла, осторожно положила руку ему на плечо. На этот раз он не отпрянул.
"Поможешь разгадать?" – спросила она тихо. "Может, эти черные блестки и есть наша маленькая победа? Пусть не жизнь, но... новое?"
Лёха кивнул еще раз, слабо. Пальцы сжались в кулаки, пытаясь подавить дрожь.
"Помогу. Найдем... что-нибудь. Должны же".
Громов подошел к иллюминатору. Снаружи назревала буря. Первые рваные клубы ржавой пыли поднимались на горизонте, заволакивая блеклый диск солнца. Марс показывал клыки. Им предстояло пережить бурю не только снаружи, но и внутри своего стального кокона. И самая опасная буря бушевала не в песке, а в измотанных нервах и сомкнувшихся стенах их сознания. Красный Порог оказался не чертой, а болотом, засасывающим все глубже. И Лёха был маяком, предупреждающим о мели.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ... (И ОНО ЭПИЧНО)
Тишина после бури была зловещей. «Фобос», покрытый слоем кроваво-рыжей пыли, стонал от скрытых ран. Громов едва дышал после невозможного. Лёха видел то, чего не видели другие. Рита держала в руках камень, который мог перевернуть всё. А Красная Планета за стенами базы лишь холодно наблюдала, готовая нанести последний удар или подарить величайшую тайну.
Главы 10-15 «Восход над Красным Порогом» – это:
- Смертельный выход в марсианский ад.
- Битва за рассудок в тесных стенах базы.
- Открытие, которого не ждал никто.
- Отчаянный рывок домой сквозь бездну.
Погрузитесь в кульминацию первой марсианской одиссеи!