Я фотографировала сына в новых брючках, белой сорочке и с зонтом в руках. Он стоит под деревом и как заправская модель принимает разные позы – так, эдак. Очень хорош! Это я как всякое, совершенно непредвзятое лицо говорю. Совершенно непредвзятое. Я же мама!
Умиляюсь и восторгаюсь:
- Сын, ты красивый как Адонис!
- Ура, я какадонис!
И дальше идет страшно гордый. И я – тоже гордая. Двое гордых и совершенно довольных друг другом человека.
А потом мы на всех парах влетаем в кризис шести лет. Ровно в один миг, прямо посреди улицы, по ходу какой-то милой беседы. Вот именно где-то там, где мы гордо вышагивали и сын размахивал зонтиком. И что я вижу? Буквально на глазах мой милый, нежный и послушный парень превращается в капризного спорщика. Желчного, язвительного и занудного. Минимум конструктива, максимум вредности. В ход идет все – монотонный бубнеж под нос, капризный голосочек, грозные размахивания кулачками и ладошками, все самые страшные угрозы, которые он только может припомнить:
- Попу откушу! Отправлю в Танзанию! На ракету, на Юпитер!
- Ну, что ты за балабол…
- Я не балабол! У меня же нет балабольного мячика и балабольной биты, я не на стадионе! Я хороший и добрый сын!
- Не совсем…
- Совсем!
А дальше идут самые козырные и фирменные аргументы, известные только мужчинам – когда на любое твое слово следует радикальное: «Нет». А почему? А потому, что «я сказал!». Это заводские настройки. Как вторичный половой признак.
Посещение магазина снова становится мукой. Деловитый и самодостаточный шестилетний товарищ, который сам едва ли достанет нужный продукт с нужной полки, начинает совершенно безостановочно говорить, сыпать вопросами, касающимися и его познания мира, и моих планов на будущее:
- А ты в Германию поедешь? А какого цвета Тритон? А какие звуки издает трицератопс? А если банку уронить, она всегда разбивается? А если мыльный пузырь положить в холодильник, он станет стеклянным?
Я забываю купить муку и хлеб. Я вообще все забываю купить. Но самостоятельный ходячий кризис шести лет мне немедленно помогает:
- Ты хочешь напиток?
И тут же снимает с полки сразу несколько жестянок сладкой газировки.
- Не хочу, я такое не пью!
- НАДО! – безапелляционно говорит сын и даже находит вполне убедительный аргумент, изучая разноцветные банки: - Это железо, это полезно!
И говорит, говорит, говорит. И робкую просьбу помолчать – немедленно оспаривает.
А вечером обнаруживается и новая грань кризиса. Мой бесстрашный маленький блондин, который уже так много прошел и никогда не сдавался и ничего не боялся, вдруг оказывается подвержен всем фобиям мира. Спать он не хочет идти, так как он боится темноты – «а вдруг там черная дыра?», боится идти мыть ноги – «а вдруг это будет очень щекотно или у меня смоется пальчик?», а еще, тут уже, видимо, за компанию, он боится высоты и начинает горько плакать, уткнувшись носом в подушку:
- Мама, я боюсь высоты, когда высоко, когда очень высоко, когда совсем высоко, я боюсь, боюсь, боюсь…
Начинаем лечить страхи, и когда, почитав книгу и потискав любимого медведя, фобии отступают, снова наступает бенефис незакрывающегося рта. Половина двенадцатого ночи, в полной темноте, прижав мишку к груди, сын лежит, до самого подбородка укутавшись одеялом, и тихо бубнит сам себе под нос:
- Ля-ля-ля… Мам, а какого размера бывают мухи? А из чего растут зубы? Ля-ля-ля… А в зоопарк мы пойдем? А в обсерваторию?
А потом он наконец-то спит.
Ему снится, что он все же попал в обсерваторию и, пользуясь своим непререкаемым авторитетом, отбил у астрономов самый большой телескоп. И вот он с упоением смотрит то на Марс, то на Сатурн. Во сне кольца Сатурна состоят из сладкой ваты.
А мне, вот, что-то не спится. С каждым днем я все выше и выше взбираюсь на пирамиду и каждая новая ступень – это вызов и моей воле, и моей выдержке, и экзамен всех моих человеческих качеств. Сколько во мне любви, сколько терпения? Не лопну ли, когда в очередной раз меня вдруг дернут посреди проезжей части в каком-то своем детском озарении и потребуют:
- Целовай меня!
Или когда снова размажут по простыням пластилин. Или когда на детской площадке, после моего сто сорокового требования начать плавно собираться домой, вдруг разродятся скорбными рыданиями с драматическими криками:
- Я бедный, бедный! Что ты сделала с моим сердцем?!
Вы бы знали, с каким надменным презрением в этот момент смотрят на меня все бабки нашего района! Пылая щеками, я пытаюсь увести сына хотя бы просто в сторону, но получается только хуже: он кричит громче, страдает еще артистичнее и даже почти по-гамлетовски начинает взывать к небесам:
- За что?! Я ведь ничего плохого не сделал!
А ведь ему, в кризисе или нет, по большому счету многого и не нужно. Лишь бы я понимала его потребности. Заполняла его. Была мамой Маслоу.
Вот он однажды родился, и тогда у него была потребность закрыть только физиологические (органические) потребности. Мое пушечное ядро, весом в 4,5 килограмм, нуждалось только в еде и сне.
С первым осознанием себя и мира появилась потребность в безопасности. Он больше не таранил лбом все, что попадалось на пути, и не полз к краю дивана, планируя десантироваться с него на пол. Зато упоенно начинал познавать, где предел моей прочности: тыкал пальцами в глаза, пытался выдрать клок волос, стаскивал очки, осознавая, что это занимательнее и безопаснее. А еще - очень опасался надувного зазывалу у входа в магазин недалеко от дома. Чего это он так подозрительно машет рукой?
Потребность в любви и в принадлежности к общности – это классика кризиса трех лет. Тот период можно было пережить только с любовью: ангел бился в истерике, например, из-за того, что мы шли на прогулку не той дорогой, или из-за того, что я неправильно порезала яблоко. Он отказывался от любой еды, кроме картошки, презирал и всегда сбрасывал с себя шапку, но обнимался так, как будто каждый раз – последний. Тогда, наверное, и закрепилось «я хороший сын» и «я любимый сын».
А с кризисом семи лет мы добрались до потребности в уважении или даже чуть-чуть - почитании. Ой, что я говорю… Разве – чуть-чуть? Этот самоуверенный Какадонис, который до сих пор может надеть на себя штанишки шиворот навыворот и просит разрезать ему котлету, так как самому не с руки, сейчас чувствует себя главным. Культом. Моим личным божеством, ну, и немного – божеством всех бабушек с нашей улицы. Ведь это он ходит в магазин и делает там покупки, это он решает, пойду ли я гулять или он оставит меня дома, а может, и вообще в угол поставит, это он спорит до хрипоты, доказывая, что голову мыть вообще нельзя, тем более его – вихрастую, светлую и заполненную капризностями. Он даже на полном серьезе меня начинает ругать, если я им не довольна. Да как же я вообще могу?
Держись, мать. Это еще далеко не вершина пирамиды.
Но, честное слово, вместе с тобой, сын, взбираться по этой пирамиде так интересно.
Но, извини, названия всех твоих динозавров я уже вряд ли выучу. Но телескоп у ученых в обсерватории мы с тобой обязательно отобьем!