Поэтический венок героям Аджимушкайских каменоломен.

Как раз в эти июньские-июльские дни 1942 г., на выжженной крымской земле, а вернее - под крымской землей, в мрачных многокилометровых галереях Аджимушкайских каменоломен, достигла своего апогея легендарная, трагическая и страшная эпопея окруженных там многих тысяч воинов советского Крымского фронта и местных жителей.

Гражданские беженцы и бойцы Крымского фронта укрываются в Аджимушкайских каменоломнях. Скорее всего, фотография сделана еще до начала героической обороны, когда каменоломни использовались в кач-ве военных складов и бомбоубежищ.

О защитниках Аджимушкайских каменоломен, которые в нечеловеческих условиях - ужасающая жажда, газовые атаки, подрывы сводов авиабомбами, истощение и болезни - сумели ценой нечеловеческого же напряжения сил продержаться с конца мая по сентябрь-октябрь 1942 г., написано немало, и все равно их мужество, повседневные страдания и жуткая гибель властно взывают к памяти! Большинству из примерно 13 тыс. бойцов и командиров Красной Армии, державших подземную оборону, так и не суждено было снова увидеть солнечный свет...

Клятва защитников Аджимушкая. Художник Н.Я. Бут.

Наверное, лучшим надгробным венком на их общий подземный склеп станут замечательные стихи поэта Ильи Сельвинского, которому довелось спуститься в ад Аджимушкая в ноябре 1943 г., когда этот район был освобожден советскими войсками...

Илья Сельвинский.
АДЖИМУШКАЙ. 

Кто всхлипывает тут? Слеза мужская
Здесь может прозвучать кощунством.
Встать!
Страна велит нам почести воздать
Великим мертвецам Аджи-Мушкая.

Воспрянь же, в мертвый погруженный сон.
Подземной цитадели гарнизон!

Здесь был военный госпиталь. Сюда
Спустились пехотинцы в два ряда,
Прикрыв движенье армии из Крыма.
В пещерах этих ожидал их тлен.
Один бы шаг, одно движенье мимо
И пред тобой неведомое: плен!

Но, клятву всем дыханием запомня,
Бойцы, как в бой, ушли в каменоломни.

Политработник Красной Армии (слева, форменная звезда политсостава на рукаве шинели) и дргие военнослужащие у входа в каменоломни примерно за месяц до начала подземной обороны.

И вот они лежат по всем углам,
Где тьма нависла тяжело и хмуро,
Нет, не скелеты, а скорей скульптура,
С породой смешанная пополам.
Они белы, как гипс. Глухие своды
Их щедро осыпали в непогоды
Порошей своего известняка.
Порошу эту сырость закрепила,
И, наконец, как молот и зубило,
По ним прошло ваянье сквозняка.

Во мглистых коридорах подземелья
Белеют эти статуи Войны.
Вон, как ворота, встали валуны,
За ними чья-то маленькая келья
Здесь на опрятный автоматец свой
Осыпался костями часовой.
А в глубине кровать. Соломы пук.
Из-под соломы выбежала крыса.
Полуоткрытый полковой сундук.
Где сторублевок желтые огрызья,
И копотью свечи у потолка
Колонкою записанные числа,
И монумент хозяина полка
Окаменелый страж свой отчизны.

Воинское захоронение периода обороны каменоломен.

Товарищ! Кто ты? Может быть, с тобой
Сидели мы во фронтовой столовой?
Из блиндажа, не говоря ни слова,
Быть может, вместе наблюдали бой?
Скитались ли на Южном берегу,
О Маяковском споря до восхода,
И я с того печального похода
Твое рукопожатье берегу?

Вот здесь он жил. Вел записи потерь.
А хоронил чуть дальше - на погосте.

Оттуда в эту каменную дверь
Заглядывали черепные кости,
И, отрываясь от текущих дел,
Печально он в глазницы им глядел
И узнавал Алешу или Костю.

А делом у него была вода.
Воды в пещерах не было. По своду
Скоплялись капли, брезжа, как слюда,
И свято собирал он эту воду.
Часов по десять (падая без сил)
Сосал он камень, напоенный влагой,
И в полночь умирающим носил
Три четверти вот этой плоской фляги,

Вот так он жил полгода. Чем он жил?
Надеждой? Да. Конечно, и надеждой.

Раненый красноармеец собирает конденсат со стены через самодельную трубoчку, реконструкция из собрания Mузея обороны.

Но сквознячок у сердца ворошил
Какое-то письмо. И запах нежный
Пахнул на нас дыханием тепла:
Здесь клякса солнца пролита была.
И уж не оттого ли в самом деле
Края бумаги пеплом облетели?
"Папусенька! - лепечет письмецо.
Зачем ты нам так очень мало пишешь?
Пиши мне, миленький, большие. Слышишь?
А то возьму обижуся - и все!
Наташкин папа пишет аж из Сочи.
Ну, до свидания. Спокойной ночи".

"Родной мой! Этот почерк воробья
Тебе как будто незнаком? Вот то-то
(За этот год, что не было тебя,
Проведена немалая работа).
Ребенок прав. Я также бы просила
Писать побольше. Ну, хоть иногда...
Тебе бы это Родина простила.
Уж как-нибудь простила бы... Да-да!"

Трактор СТЗ-15/30, двигатель которого использовался защитниками каменоломен для выработки электроэнергии.

А он не слышит этих голосов.
Не вспомнит он Саратов или Нижний,
Средь хлопающих оживленных сов
Ушедший в камень. Белый. Неподвижный.
И все-таки коричневые орды
Не одолели стойкости его.
Как мощны плечи, поднятые гордо!
Какое в этом жесте торжество!

Недаром же, заметные едва
Средь жуткого учета провианта,
На камне нацарапаны слова
Слабеющими пальцами гиганта:
"Сегодня
вел
беседу у костра
о будущем падении
Берлина".

Вросшая в породу полевая кухня КП-3-37. Несмотря на наличие в каменоломнях Аджимушкая армейских складов, из продуктов в изобилии имеля только сахар (100 и более гр. на каждого в ежедневном пайке, часто больше, чем выдавалось воды), сыгравший с защитниками злую шутку. В условиях отсутствия света. полноценного питания и витаминов, у изможденных людей развивался острый сахарный диабет.

Да! Твой боец у смертного одра
Держался не одною дисциплиной.
Но вот к тебе в подземное жилище
Уже плывут живые голоса,
И постигают все твое величье
Металлом заблиставшие глаза.
Исполнены священного волненья,
В тебе легенду видя пред собой,
Шеренгами проходят поколенья,
Идущие из подземелья - в бой!
(...)                                   
        1943.