/продолжаем публикацию разбора событий февраля 17 историком К.М. Александровым. предыдущая часть тут/
Главнокомандующий армиями Северного фронта генерал от инфантерии Николай Рузский ждал переговоров с Петроградом с облегчением. Михаилу Родзянко вручалась премьерская власть, а Думе — долгожданное «ответственное министерство».
Выход из кризиса представлялся вполне возможным.
Переговоры по прямому проводу между столицей и Псковом начались примерно в 3. 30. и продолжались четыре часа. Их длительность наглядно указывает не только на медленную работу существовавших тогда аппаратов связи, но и на то, какой неожиданной новостью для Рузского оказались рассказ и меры, предложенные в конце концов Председателем Думы.
Рузский с удовлетворением сообщил, вероятно, пытаясь подчеркнуть собственную роль, что Государь сначала хотел поручить Родзянко сформировать правительство ответственное лишь перед монархом, но затем пересмотрел решение в пользу Думы.
Подтекст новости был очевиден: «Теперь армия ждет мира и покоя».
Однако ответ Родзянко прозвучал как разорвавшаяся бомба:
«Его Величество и Вы не отдаёте себе отчёта [в том], что здесь происходит.
Настала одна из страшнейших революций, побороть которую будет не так легко.
В течение двух с половиной лет я неуклонно, при каждом моем Всеподданнейшем докладе предупреждал Государя Императора о надвигающейся угрозе, если немедленно не будут сделаны уступки, которые могли бы удовлетворить страну.
Я должен Вам сообщить, что в самом начале движения, власти в лице министров стушевались, и не приняли решительно никаких мер предупредительного характера. Немедленно же началось братание войск с народными толпами, войска не стреляли, а ходили по улицам, и им толпа кричала “ура”. Перерыв занятий законодательных учреждений подлил масла в огонь, и мало-помалу наступила такая анархия, что Государственной Думе вообще, а мне в частности, оставалось только попытаться взять в свои руки движение и стать во главе для того, чтобы избежать такой анархии, при таком расслоении, которое бы грозило гибелью государству.
К сожалению, мне это не удалось, народные страсти так разгорелись, что сдержать их вряд ли будет возможно.
Войска окончательно деморализованы, не только не слушаются, но и убивают своих офицеров.
Ненависть к Государыне Императрице дошла до крайних пределов».(с)
Точка зрения, в соответствии с которой Родзянко сгущал краски и описывал
Рузскому искажённую картину событий, верна лишь отчасти.
К ночи 2 марта в Петрограде, возможно, действительно стало спокойнее, по сравнению с 28 февраля. Но это «спокойствие» было не результатом усталости солдатской массы и рабочих от революционных беспорядков, а уверенности в
необратимости их результатов.
Гораздо хуже складывалась обстановка на Балтийском флоте.
Определенную роль в «умиротворении», если о нем уместно говорить, играл компромисс между Петроградским Советом и Временным Комитетом Думы, в результате которого на свет рождалось Временное правительство. И параллельно, пока шли переговоры между столицей и Псковом, готовился к публикации знаменитый «Приказ № 1», о чем ни Родзянко, ни Рузский не имели понятия.
Родзянко также сообщил, что ему пришлось препроводить министров последнего Императорского правительства в Петропавловскую крепость, впрочем, он не исключал в будущем такой участи и для себя.
Михаил Владимирович подчеркнул:
«Агитация [социалистов] направлена на всё, что более умеренно и ограничено в своих требованиях». Заключительные слова на петроградской ленте прозвучали как гром:
«Считаю нужным Вас осведомить, что то, что предполагается Вами, уже недостаточно, и династический вопрос поставлен ребром».
Все эти новости, поступившие из Петрограда в Псков, выглядели для генерала Рузского совершенно неожиданными. Бунт превратился в страшную революцию… Войска неуправляемы… Стихией управляют крайние элементы… Царские министры арестованы Председателем Думы (!)… Династический вопрос (!) поставлен ребром…
Рузскому обстановка рисовалась в другом виде. Он соглашался с тем, что надо умиротворить «народные страсти», чтобы продолжить войну — и не обесценить уже принесенные жертвы. Создание в структуре российской власти «ответственного министерства» и казалось средством такого умиротворения.
Но как предполагалось разрешить династический вопрос?
Аппарат Юза отстучал мрачный ответ Председателя Думы:
«Ненависть к Династии дошла до крайних пределов, но весь народ, с кем бы я ни говорил, выходя к толпам и к войскам, — решил твердо довести войну до победного конца и в руки немцам не даваться».
И после критики прежних монарших фаворитов, включая Распутина, Родзянко добавил:
«Тяжкий ответ взяла на себя перед Богом Государыня Императрица, отвращая Его Величество от народа».
И затем вновь прозвучали роковые слова:
«Везде войска становятся на сторону Думы и народа, и грозное требование отречения в пользу сына при регентстве Михаила Александровича становится определённым требованием. Присылка генерала Иванова с Георгиевским батальоном только подлила масла в огонь».
Генерал от артиллерии Николай Иванов, как мы помним, совершенно не собирался «разводить сражение». Рузский, ошеломленный требованием отречения, поспешил заявить, что Государь ни в коем случае не желает гражданской войны в то время как страна ведет войну Отечественную:
«Со стороны Его Величества принимаются, какие только возможно меры, и было бы в интересах родины, и той Отечественной войны, которую мы ведём, желательным, чтобы почин Государя, нашёл бы отзыв в сердцах тех, кои могут остановить пожар».
И затем Рузский переслал Родзянко проект Манифеста, составленный в Ставке вечером 1 марта начальником Штаба Главковерха генералом от инфантерии Михаилом Алексеевым и директором Дипломатической канцелярии при Ставке камергером Николаем Базили — о введении «ответственного министерства».
Рузский считал, что уговорив Государя на передачу исполнительной власти Думе, он сделал всё, что мог.
Армиям требовалось бесперебойное снабжение и спокойные условия для оперативной деятельности. Приближалась весна, а вместе с ней — назначенное на апрель наступление…
Запоздалую уступку Родзянко категорически отверг:
«Сам вишу на волоске, и власть ускользает у меня из рук; анархия достигает таких размеров, что я вынужден сегодня ночью назначить Временное правительство. К сожалению, манифест запоздал, его надо было издать после моей первой телеграммы [26 февраля. — К. А.] немедленно… время упущено и возврата нет».(с)
Бесперебойное снабжение войск обещалось.
Но: при бескровном решении династического вопроса. И в конце разговора Родзянко подчеркнул: «Переворот может быть добровольный и вполне безболезненный для всех».
Это было самое важное, что сообщил Родзянко Рузскому.
Однако не менее важную информацию Михаил Владимирович скрыл.
Родзянко не рассказал, что во Временном Комитете Думы произошел раскол, а он сам фактически остался в изоляции, без каких-либо шансов возглавить новый кабинет министров.
Кадеты бросили Родзянко без всякого сожаления и Временное правительство составлялось без его участия.
Закончив утомительный разговор с Псковом, Родзянко отправился писать Великому князю Михаилу Александровичу:
«Теперь всё запоздало. Успокоит страну только отречение от престола в пользу наследника при Вашем регентстве.
Прошу Вас повлиять, чтобы это совершилось добровольно и тогда сразу всё успокоится. Я лично сам вишу на волоске и могу быть каждую минуту арестован и повешен.
Не делайте никаких шагов и не показывайтесь нигде.
Вам не избежать регентства».
Часы показали 7. 30. Наступило утро 2 марта.
Рузский чувствовал себя измотанным и усталым.
Итак, для того, чтобы покончить с революционными беспорядками и восстановить нормальное управление, оставались два средства:
Первое.
Развязать миниатюрную гражданскую войну, с активными действиями, например, от Пскова или Могилёва — на революционный Петроград.
Второе.
«Добровольный и безболезненный» переворот — отречение монарха в пользу Цесаревича при сохранении Династии. «Ответственное министерство» безнадёжно запоздало, примирительный манифест Алексеева и Базили отвергнут.
Других вариантов не было.
Жуткую альтернативу Рузский понял и оценил.
Но Главнокомандующий армиями Северного фронта совершенно не собирался принимать исключительно на себя ответственность за тяжелый политический выбор.
Монарх, тоже уставший за минувшие сутки, отдыхал, и Высочайшая аудиенция ожидалась лишь в 9. 30. Рузский не стал будить Государя, распорядился передать в Ставку содержание своего длинного разговора с Родзянко и отправился спать.
Для того чтобы представить себе психологическую атмосферу, в которой развивались события, обратимся вновь к дневнику москвича Льва Тихомирова. Вот что записал идеолог монархической государственности примерно в те самые часы, когда шли драматические переговоры между Родзянко и Рузским:
"По другим слухам — дело идёт об отречении. (с) Л.Тихомиров
Рузский в Пскове ещё только прочитал это роковое слово на телеграфной ленте, а слухи о нём уже достигли Москвы, не вызвав неприятия даже у такого идейного монархиста как Тихомиров.
В Могилёве Алексеев пришёл в изумление, когда познакомился с содержанием переговоров между Родзянко и Рузским. На протяжении предшествующего дня Ставка получала регулярные донесения о разрастании революционных беспорядков в Москве и на Балтийском флоте, поэтому положение Петрограда - эпицентра волнений — вряд ли могло быть иным. Отказ Родзянко принять концепцию «ответственного министерства» произвел тяжёлое впечатление, хотя Алексеев, вероятно, понимал, что уступка непоправимо опоздала. Альтернативу отречению Михаил Васильевич представлял себе не хуже, чем Рузский.
Но начальник Штаба Верховного искренне поразился тому, что Рузский не разбудил монарха, и не поставил его в известность о сведениях исключительной важности. Поэтому он велел немедленно доложить Государю содержание состоявшихся переговоров. «Слишком серьёзный момент, когда решается вопрос не одного Государя, а всего Царствующего Дома в России… Важна каждая минута, — писал в Псков Михаил Васильевич, — и всякие этикеты должны быть отброшены».
В утренние часы 2-го марта Алексеев, может быть как никто другой, чувствовал опасность, нараставшую для армии. Эта опасность исходила от паралича власти и полной управленческой прострации. «Неизвестность хуже всего и грозит тем, что начнётся анархия в армии», — справедливо полагал Алексеев. Интересно, что примерно о том же в связи с полной неясностью политического положения писал в те дни в своём дневнике и Тихомиров.
Распоряжение Алексеева передавал в Псков Генерал-квартирмейстер Генерального штаба генерал-лейтенант Александр Лукомский.
Принимал телеграмму генерал от инфантерии Юрий Данилов, исполнявший должность начальника штаба Северного фронта.
Кроме распоряжения Алексеева, Лукомский просил Данилова доложить Рузскому от себя лично:
«Выбора нет и отречение должно состояться. Надо помнить, что вся Царская семья находится в руках мятежных войск… Если не согласиться, то, вероятно, произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать царским детям, а затем начнется междоусобная война, и Россия погибнет под ударом Германии, и погибнет вся Династия. Мне больно это говорить, но другого выхода нет».(С)
Теперь слово «отречение» прозвучало и в телеграфной ленте, которая пришла из Ставки. Но мотивация Лукомского совершенно очевидна и не имеет никакого отношения к конспиративной ахинее о кознях «мировой закулисты» и результатах «жидо-масонского заговора». Более того: аргументы, которые привёл монархист Лукомский утром 2 марта, вряд ли могли быть другими — ведь именно этот генерал 27 февраля предлагал, чтобы Государь при необходимости ехал из Ставки не на опасность в Царское Село, а на фронт, в расположение войск Действующей армии.
Однако Данилов не стал будить Главнокомандующего:
«Генерал Рузский через час будет с докладом у Государя и поэтому я не вижу надобности будить Главнокомандующего, который только что, сию минуту, заснул и через полчаса встанет… Что касается неизвестности, то она, конечно, не только тяжела, но и грозна.
Однако и ты, и генерал Алексеев отлично знаете характер Государя и трудность получить от него определённое решение. Вчера весь вечер до глубокой ночи прошёл в убеждениях поступиться в пользу ответственного министерства.
Согласие было дано только к двум часам ночи, но, к глубокому сожалению, оно — как это, в сущности, и предвидел Главнокомандующий, явилось запоздалым…
[Переоценка прозорливости Рузского. — К. А.] Я убеждён, к сожалению, почти в том, что, несмотря на убедительность речей Николая Владимировича и прямоту его, едва ли возможно будет получить определённое решение.
Время безнадёжно будет тянуться. Вот та тяжёлая картина и та драма, которая происходит здесь».(С)
Ответная реплика Лукомского была короткой:
«Дай Бог, чтобы генералу Рузскому удалось убедить Государя. В его руках теперь судьба России и Царской Семьи».
В 9. 30. утра Рузский пришёл с докладом на Высочайшее имя.
Одновременно в Петрограде готовились к распространению «Известия Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов» с ядовитым «Приказом № 1».
О том, что произошло дальше — в следующий раз.