В предыдущем рассказе о своем зяблике я поведал, как получилось так, что он птенцом попал ко мне домой, и по какой причине у меня не получилось вернуть его в природу.
Так вот и вышло, что зяблику пришлось остаться у меня на всю последующую жизнь. Вообще, попавшего к человеку здорового птенца вполне можно вернуть в природу, подсадив в гнездо с птенцами того же вида и возраста. Птицы охотно принимают таких подкидышей, и растят вместе со своими. В принципе, многие способны вырастить птенца и другого вида, если их биология более-менее близка, но что потом ждет такого выкормыша, сказать сложно. Не будет ли он пытаться и пару образовать с птицами того вида, к которому принадлежали его приемные родители? И еще важный момент - подсаживать птенца в новое гнездо можно только в очень сжатые сроки, которые заканчиваются за день-два до вылета из гнезда. Потом уже птенца выпускать нельзя вплоть до его перехода на самостоятельное питание. Но к этому моменту у него обычно уже формируются привычки, многие из которых несовместимы с жизнью в природе. Поэтому молодую самостоятельную птицу просто так уже не выпустить, разве что через реабилитационный центр, с обязательным этапом "разлетывания" в большом уличном вольере и кормления природной пищей. Кстати, сама идея такого выпуска тоже небезупречна, и у меня вызывает скорее негативное отношение. Причин здесь две:
1. Через реабилитационные центры выпускают тех птиц, которые по какой-то причине не прошли естественный отбор. В результате они получают второй шанс, но хорошо ли это для популяции в целом? ведь мы возвращаем в нее тех особей, которых отбор уже удалил. На этот вопрос можно отвечать по-разному, но он так или иначе требует ответа, если человек берется за реабилитацию попавших в беду животных сознательно.
2. В природе смертность даже среди тех птиц, которые в ней и воспитывались, чрезвычайно велика. Еще выше она среди выпускников, поскольку, как их не готовь, природного воспитания это все равно полностью не заменит. Получается, что значительная доля таких выпускников в природе не проживет и нескольких месяцев. И это после того, как в каждого из них вложены определенные материальные и временные ресурсы, нередко весьма значительные. Не лучше ли таких неудачников оставить жить рядом с нами, а эти ресурсы направить в более полезное русло, в частности, помощь их диким соплеменникам (устройство искусственных гнездовий, подкормку, биотехнические мероприятия и т.д.)? Тут опять каждый может отвечать по-своему, но вопрос опять-таки существует.
Для меня ответ на оба вопроса был всегда однозначным, и в итоге зяблик остался дома. Через несколько дней пребывания в коробочке, заменившей гнездо, для птенца настал возраст слетка, и он стал постоянно из нее выбираться. Теперь его домом на некоторое время стала тесная клетка. Почему именно тесная, разве не было у меня просторной? Была, конечно. Но весь предыдущий опыт общения с выкормышами убедил меня предпочесть в первые дни их пребывания в стадии слетков именно тесное для взрослой птицы помещение. Дело в том, что слеток сам еще корм не берет, сколько бы его не валялось прямо под ногами. Птенца в этом возрасте нужно так же кормить с пинцета, как это было несколькими днями раньше. Но вот что к пинцету нужно подойти, он еще не понимает. Так и сидит на жердочке, открывает рот, просит корм, не двигаясь с места. Так же ведут себя слетки в первые дни и в природе. Но там родитель подойдет и покормит. А тут, чтобы покормить, нужно открывать клетку. Если же она достаточно маленькая, то, в каком бы месте не сидел слеток, до его клюва всегда можно дотянуться пинцетом прямо через стенку, не через одну, так через другую. А ведь кормить на этой стадии надо так же часто, как и раньше, через каждые полчаса-час. Проходит несколько дней, и слеток начинает активно преследовать руку с пинцетом. Вот теперь можно и клетку побольше, он уже сам подойдет для кормления к стенке. Да и двигаться такому птенцу нужно уже много, тут чем больше помещение, тем лучше.
Взрослые зяблики преимущественно зерноядны, а птенцов выкармливают в основном насекомыми. Ими же я кормил и своего питомца. Когда он стал слетком, возник вопрос перехода на самостоятельное питание, и я задумался, с какого корма начинать. Мой опыт с воробьями был в пользу зерна, именно с него они всегда начинали питаться сами, если имелся выбор. Только семена должны быть помягче, размоченными или проросшими. На всякий случай у зяблика в клетке прямо на полу было и то, и другое - размоченная зерносмесь с преобладанием рапса, и насекомые. Вскоре он принялся за корм самостоятельно, и, подобно воробьям, именно за зерно. Насекомых же продолжал активно поедать с пинцета, на полу клетки почему-то не трогая. В самом начале самостоятельного питания для птенцов этот процесс похож на своего рода игру. Сытый птенец, которого только что хорошо накормили, начинает копаться в предложенном ему корме, что-то бросает, что-то съедает. Если же он проголодался, то, как ни странно это на первый взгляд, перестает интересоваться самостоятельным питанием, и требует, чтобы его скорей накормили с пинцета. Потом можно и опять самому в еде покопаться. Понемножку птенец все большую часть рациона поедает сам, реже просит корм, хотя и через две недели такой жизни еще не откажется от подкормки с пинцета несколько раз в день. Наблюдения за размножением в неволе самых разных птиц показывают, что у них это происходит примерно так же, только вместо кормильца-человека выступают родители. Видимо, что-то похожее должно быть и в природе. Предполагаю, что там процесс обучения самостоятельному питанию еще продолжительнее. Ведь в клетке прямо под носом дан на выбор разный корм, а в природе любой корм нужно искать. Той пищи, с которой птенец охотнее всего начал бы кормиться сам, может просто не быть поблизости. Он ведь не знает, куда за ней нужно лететь, и родители поведут скорее не туда, а в места, где проще добыть то, чем они сами птенца кормят. И это может быть совсем другая добыча.
Вскоре зяблик вообще перестал выпрашивать корм, и примерно в те же дни наконец начал сам есть и насекомых с пола клетки. Видимо, животный компонент рациона ему требовался, но при обучении самостоятельному питанию он получал этот компонент с пинцета, а растительный добирал сам. Когда же подкормка с пинцета прекратилась, пришлось уже самостоятельно поддерживать баланс рациона.
Хотя корм он уже не выпрашивал, но реакция следования за рукой никуда не делась. Только теперь она превратилась в своеобразную игру. Зяблик садился на дверь, а я проводил по ее верхнему краю пальцами туда и обратно. Зяблик же бегал по двери и пытался поймать палец клювом. Надо сказать, что интерес к этой игре сохранился у зяблика многие годы, вплоть до глубокой старости, когда он уже был слишком слабым, чтобы играть. Причем пальцы он преследовал только на дверях. Видимо, дверь ассоциировалась у зяблика со своеобразной игровой площадкой, а за ее пределами он сохранял серьезность.
Комнаты зяблик стал осваивать примерно в те дни, когда уже умел питаться самостоятельно, но еще не забывал и про пинцет. Дальше тянуть с этим было опасно. Выпущенная в комнате взрослая птица может со страху врезаться в стекло, зеркало, даже разбиться. Слеток же, еще едва летающий, в прогулках не особенно нуждается. А вот в промежутке как раз самое время. Конечно, в комнате он находился только в те часы, когда я тоже был дома, и мог присматривать. При свободном существовании в комнате птицу подстерегает множество непредставимых человеком опасностей. Сам человек тоже может быть источником многих из них. Но у меня за десятилетия совместной жизни с птицами выработался ряд особых привычек. Например, перед тем, как встать из-за стола или с дивана, обязательно убедиться, где кто находится, чтобы случайно не наступить. Или постоянно отмечать на слух все издаваемые птицами звуки, "переводя" их на свой язык, и фиксируя точку, откуда кого я слышу. И так далее, все те привычки, что обычно возникают у родителей при совместной жизни с маленькими детьми.
Через несколько дней свободных полетов зяблик стал выбираться вслед за мной в коридор, в другую комнату, на кухню. Здесь он сперва не знал, куда можно сесть, и садился поэтому мне на голову или плечо. Потом, когда уже выучил несколько безопасных насестов, любимыми местами его все же оставались мои плечи и голова, а также - головы моих гостей. К большинству из них после некоторого периода знакомства зяблик шел вполне охотно. Только к одному человеку на голову никак его не удавалось заманить. Но это особая история, достаточно интересная, чтобы рассказать ее отдельно. Рассказ о детстве зяблика на этом в принципе заканчивается, поскольку период первой линьки - это уже начало взросления. О том, как он повзрослел и как жил во взрослые годы, будет отдельная история.