Когда публика смеётся над бодрым батюшкой-авантюристом, никто не догадывается, что за кадром эта роль превратилась для Михаила Пуговкина в настоящую игру на выживание. Предрассудки, физические страхи и режиссёр-перфекционист сплели для артиста цепь испытаний, которую он растягивал на месяцы. Что же стояло за знаменитой улыбкой отца Фёдора? Давайте окунёмся в прошлое и изучим обстоятельства съёмочных дней актёра у Леонида Гайдая.
Договор с совестью
Гайдай не предлагал — он назначал: «Священником будет Пуговкин». Но суеверный актёр заупрямился. И не из-за гонораров: образ батюшки, выставленного в сатирическом свете, казался ему рискованной игрой с высшими силами. Переговоры шли не день и не два, режиссёр убеждал, что в тексте нет кощунства, а экранный шарж лишь подчеркнёт человеческие слабости героя. В итоге артист уступил — но подписал условный договор со своей совестью: «Снимусь, но расплата, если что, моя».
Страхи, штормы и радикулит
По сценарию отец Фёдор карабкается на горку, спасаясь от Остапа Бендера. Зрителю — пара секунд комичного кадра, а актёру — пара минут парализующего ужаса: Михаил Петрович боялся высоты до дрожи. Он буквально выдавливал улыбку, прикипая ладонями к камням, пока камера фиксировала каждый нервный вдох. И всё оказалось зря: все дубли ушли в брак, звукачам пришлось переписать реплики уже в студии.
Гайдай решил, что финальное утопление стульев должно сосуществовать с настоящим штормом, иначе «море — не море». Съёмочная группа просидела у побережья почти четыре недели. Когда же ветер наконец сорвал шляпы, Пугóвкин вымок до нитки и простудил каждую мышцу. Хронический радикулит напомнил о себе сразу, но перерывов режиссёр не давал: «Боль пройдёт, дубль останется!» С болями в спине актёр играл каждую сцену, замирая в непринуждённых позах только после крика «Снято!» Соседи по кадру вспоминали, как он, не разгибаясь, кивал в знак готовности повторить эпизод, если потребуется. А требовалось почти всегда.
Жесткий перфекционизм Гайдая
Апофеозом стал эпизод драки батюшки с Кисой Воробьяниновым. Гайдай пересматривал материал, морщился и требовал «больше огня». Несколько десятков дублей не убедили его. И тогда случилось уникум: режиссёр сам вступил в кадр, показывая, как именно надо пинать соперника. Есть версия, что в окончательной версии фильма зритель видит не ноги Пуговкина, а увлечённого режиссёра— размах чуть ли не на всю плёнку. Этот дубль — последний штрих к портрету съёмочного ада, где актёр выложился не только талантом, но и здоровьем.
По окончании съёмок артист признавался друзьям: «Теперь у меня две роли — отец Фёдор и пациент невролога». Однако зритель, смеявшийся над бесконечными афёрами героя, так и не узнал, чего стоили эти лёгкие шутки их исполнителю. «Двенадцать стульев» вошли в золотой фонд отечественного кино, а для Михаила Пуговкина навсегда остались кладовой боли, страхов и одновременно великим актёрским триумфом.
Так, из деталей, невидимых с экрана, сплелась эпопея о том, как одна роль может стать испытанием на стойкость — и доказательством того, что настоящая комедия рождается не из лёгкости, а из преодоления.