Со слов безумного бомжа. Возможно это правда, а возможно просто бред выжившего из ума человека.
И немного в художественной обработке.
Пригород Владивостока. 1981 год.
Скрип ржавых ступеней под сапогами – единственный звук в кромешной тьме технического туннеля. Воздух был густым, как масло, пахнущим озоном, пылью веков и чем-то... неживым. Фонарь Глеба, путешественника со стажем, выхватывал из мрака металические трубы, оплетенные паутиной кабелей, и завалы забытого оборудования. И вот – тупик. Не просто стена, а бронированная дверь с выщербленной эмблемой какого-то давно расформированного НИИ. На ней, едва читаемая, висела табличка: "КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕНО АКТИВАЦИЯ. ОПАСНОСТЬ УНИЧТОЖЕНИЯ. КОД 0-0-0 'АВРОРА'".
Но за дверью... Она стояла там. Не человек. Механизм. Но какой. Хрупкая, почти эфемерная фигура из матового полимера и металлических узлов, цвета вороненой стали. Лицо – безупречный овал с закрытыми глазами. Девушка-робот, застывшая в вечном ожидании. Предупреждение тревожно мигало в мозгу Глеба, но любопытство, азарт первооткрывателя, жажда "чуда" – были сильнее. Он нашел панель управления, обвел взглядом паутину проводов, замкнул контакты обходным путем... Искры. Гул нарастающей мощности. Глаза "Авроры" открылись.
Они были невероятно красивыми, как нечто из иного мира. И абсолютно пустыми. Голубоватый свет заполнил камеру.
"Обнаружен неавторизованный биологический объект. Уровень угрозы: КРИТИЧЕСКИЙ. Процедура устранения: АКТИВИРОВАНА."
Голос был мелодичным, ледяным. И первое движение – молниеносный взмах руки. Не кулак – лезвие, выдвинувшееся из предплечья с тихим шипением. Оно прошло в сантиметре от горла Глеба, разрезав его куртку как бумагу. Он отпрыгнул, споткнулся о кабель. Фонарь выбило из руки, свет закружился безумными бликами по стенам. "Аврора" двигалась с невозмутимой, хищной грацией. Каждый ее шаг – расчет, каждый взмах лезвия – к смерти. Глеб отчаянно метался в тесном пространстве, прикрываясь обломками, чувствуя леденящий ветерок от ударов, слыша монотонное бормотание: "Цель уклоняется. Корректировка траектории. Ликвидация неизбежна..." Он понял – табличка не врала. Он был ошибкой, которую нужно стереть.
Спасение пришло с оглушительным грохотом. Дверь вынесло взрывом. Ослепительные лучи тактических фонарей, резкие команды, приглушенные шаги в броне. Двое в черном, без опознавательных знаков, ворвались внутрь. Пули, казалось, лишь отскакивали от полимерного корпуса "Авроры", оставляя сколы. Но они применяли что-то иное – энергетические сетки, подавляющие импульсы. Робот-убийца замер, захлебываясь искрами. Глеб, прижатый к стене, задохнувшись, подумал: Спасен!
Он ошибся вновь. На него накинули мешок, сковали руки за спину. Ни вопросов, ни объяснений. Только сквозь ткань мешка он услышал холодный голос командира: "Нарушитель периметра 'Авроры'. Код 0-0-0. Стандартный протокол: Изоляция. Пожизненно."
Следующие 44 года Глеб провел не в обычной тюрьме. Это был "Цикл" – секретный объект глубоко под землей, место для тех, кто видел слишком много и должен был исчезнуть. Камеры без окон, монотонный гул систем жизнеобеспечения, пища через шлюз, редкие и безликие проверки через бронированный глазок. Ни суда, ни адвоката, ни свиданий. Только бетон, сталь и бесконечное одиночество. Он пытался протестовать, кричать, потом – умолять. Ответом было молчание. Годы стирали память о внешнем мире, о солнце, о запахе дождя. Осталась лишь тень страха перед теми пустыми голубыми глазами и осознание своей чудовищной, роковой ошибки у той двери.
И вот – сегодня. Дверь его камеры открылась не для проверки. Перед ним стоял не охранник, а молодой человек в строгом костюме с планшетом. "Глеб Михайлович? Срок вашей изоляции по протоколу 'Авроры' истек. Вы амнистированы." Голос был лишен интонаций, как у автомата.
Он вышел. Старик. Согбенный, с седой, жидкой бородой, трясущимися руками, помутневшими глазами, едва видящими в ярком свете непривычного холла "Цикла". Кожа, не знавшая солнца десятилетиями, была похожа на пергамент. Его выпустили через глухой, ничем не примечательный служебный выход на поверхность, в каком-то промзоне. Ни денег, ни документов, ни объяснений. Только свобода. Воздух обжег легкие. Шум города оглушил. Он стоял, опираясь на стены, ослепленный, потерянный, глядя на мир, который ушел вперед на 44 года. Мир, в котором он был призраком, ошибкой, стертой из памяти. Что ему оставалось? Куда идти? Только тень той девушки-робота и роковой таблички горели в его памяти ярче, чем это незнакомое солнце. Он был свободен. Он был мертв при жизни.
Свобода оказалась бескрайней пустыней. Душанбе. 2025 год. Город, которого не было на картах его юности. Город, где язык улиц был чужим, а лица – иной, незнакомой формации. Деньги, выданные при выходе – жалкие бумажки, превратившиеся в пыль за неделю. Документы? Их не было. Он был призраком, ошибкой системы, стертой из всех баз. Глеб Михайлович умер в "Цикле". На улицах Душанбе брел безымянный старик.
Он нашел пристанище среди таких же отверженных – под мостом, где шум машин смешивался с запахом пыли и горелой пластмассы. Его тело, отвыкшее от солнца, ветра и голода, быстро сдало. Кости болели, суставы скрипели, как несмазанные шарниры. Но боль физическая меркла перед бурей в его голове. 44 года изоляции выжгли мосты к реальности. Мир 2025 года был для него инопланетным кошмаром: ослепительные экраны смартфонов, ревущие потоки машин, женщины в одеждах, немыслимых в его прошлом, гулкая, незнакомая речь. Его мозг, застывший в 1981-м, не мог обработать этот поток. Он треснул, как пересушенная глина.
Он стал тем самым "городским сумасшедшим". Бородатый, в лохмотьях бывшей тюремной робы, покрытых уличной грязью, он бродил по базарам, паркам, пыльным площадям. Его глаза, мутные и воспаленные от яркого света, бегали, цепляясь за тени, за блики на металле – везде ему мерещились сколы полимерного корпуса, голубоватый отсвет ледяных глаз.
И он говорил. Говорил без умолку, хрипло, захлебываясь кашлем, обращаясь к воздуху, к стенам, к равнодушным прохожим, торопливо обходившим нечистоплотного старика:
"Туннель... под Владивостоком... Там! Она там! За дверью! Табличка... Код Ноль-Ноль-Ноль! 'Авр-р-ора'!"
"Глаза... голубые... как лед... а внутри – пустота! Пустота и смерть!"
"Лезвие! Ши-и-ип! Чуть горло! Чуть не вспорола!"
"Черные... в броне... Взорвали дверь... Не спасли... Увезли! В яму! На сорок четыре! СОРОК ЧЕТЫРЕ ГОДА!"
"Почему выпустили? Зачем? Она же... она же на свободе? Должна быть! Или... или я ошибка? Ошибка, которую стерли?"
Реакции были предсказуемы, как смена дня и ночи:
Смех и тычки: Молодежь в ярких кроссовках снимала его на телефоны, показывала пальцами, передразнивала хриплый голос: "О, робо-баба из туннеля пришла!". Их смех был острым и безжалостным.
Брезгливое отвращение: Женщины крепче сжимали сумки, мужчины хмурились и ускоряли шаг, бросая: "Шайтан овардааст!" ("Бес попутал!").
Милосердие на грани жалости: Пожилые торговки на базаре, видя его трясущиеся руки и безумные глаза, иногда сували в протянутую ладонь лепешку, пару сухофруктов, стакан воды. "Кушай, дед, и молись Аллаху. Твоя война давно кончилась". Их жалость была теплой, но бесконечно далекой от понимания. Для них он был просто еще одним сломанным войной стариком – а войн в этих краях было много.
Полное безразличие: Большинство просто не видели его. Еще один фоновый шум города, еще одно пятно грязи на тротуаре. Невидимый.
Правда Глеба была его безумием. Слишком фантастичной. Слишком страшной. Слишком далекой от реалий жаркого, суетливого Душанбе XXI века. Кто поверит в секретные туннели под Владивостоком, роботов-убийц времен Брежнева и тюрьмы на 44 года? Это был бред. Яркий, детализированный, навязчивый – но бред. Его трагедия была абсолютно одинокой. Даже те, кто подкармливал, видели в нем лишь жалкое, поврежденное существо, а не человека, пережившего нечто невообразимое.
Он окончательно ушел в свой 1981 год. В кошмар за бронированной дверью. В ледяной взгляд "Авроры". В гул "Цикла". На улицах он бормотал диалоги с давно исчезнувшими охранниками, отмахивался от несуществующих лезвий, зажмуривался от невидимого голубого света. Реальный мир – шумный, яркий, незнакомый – проваливался сквозь него, как сквозь сито. Он был живым памятником собственной гибели, ходячей могилой для правды, которую никто не хотел услышать. Его спасение обернулось самой изощренной пыткой – свободой в мире, который был для него чужим, непонятным и окончательно сводящим с ума. Он был свободен. Он был призраком. Он был безумен. И его история умирала вместе с ним под равнодушным солнцем Таджикистана.
Или... Можно ли представить хоть какой-то луч света в этой тьме? Может, найдется тот, кто узнает в его бреду крупицы страшной правды? Или его смерть на улице станет последней, никому не ведомой точкой в истории "Авроры"? Или, быть может, "Аврора" действительно где-то там, в новом обличье, и ее тень настигнет его даже здесь? Решать вам. История Глеба – это крик в бездну равнодушия, и ее эхо гаснет.