Я тебе рассказывал про линолеум и противных типов с Авито у знакомой? Нет? Ну тогда сядь. Это история про человеческую природу, геометрию души и одного особо изобретательного персонажа с пустыми карманами. Дальше с ее слов.
Короче. Остался у меня кусок линолеума. Метров так на три. Бледно-серый, с узором "печаль архитектурного колледжа". Жалко выкидывать — жалость у меня, знаешь, к вещам патологическая, я даже старые зарядки храню, как будто однажды настанет день великой разрядки и все пригодится. Выставила его на «Авито» — ну, думаю, может, найдётся эстет, которому как раз не хватает такой вот тоски на кухню.
Три тысячи. Цена, конечно, символическая. Чтобы сразу отсечь чудиков, которые спрашивают: «А можно ли забрать за отзыв?»
Звонит тип. Голос — мягкий, как плед с «Алиэкспресса». Торгуется до двух.
— Ну, ладно, — говорю. Не потому что сговорчивая. Просто устала. И он говорит с такой жевательной вежливостью, что хочется уже отдать, чтобы не звучало.
Через сорок минут он уже у подъезда.
Я беру рулон, несу к двери. Стою, значит, в прихожей в носках, как статуя домашней гордости. Он смотрит на линолеум, потом на меня, потом снова на линолеум.
— У меня нет двух тысяч. Есть только...
Я стою. Линолеум у меня в охапке. Тяжёлый, зараза, как будто в нём зарыт фундамент. Молча разворачиваюсь. Захожу обратно, захлопываю дверь. Не закрываю — именно захлопываю, театрально. Пусть слышит.
Слышу голос за дверью:
— Вернитесь! Ну хотя бы восемьдесят рублей на метро!
Не возвращаюсь. Я не жадная. Я принципиальная. Как выключатель.
Да, у меня в квартире обои отстают и кружки не комплектом — но я человек системы. Люблю порядок сделок. Если договорились — исполняй. Даже если ты думаешь, что продавец линолеума обязан быть мягким, как сам линолеум. Ошибка.
Проходит минут пять. Он снова звонит.
— Вынесите кусок, я рассчитаюсь.
— Какой кусок?
— Тот самый, все оплачу.
Я не особо верю. Но выношу. Всё тот же рулон, только взгляд у меня уже — будто в рулоне завёрнута голова изменщика.
Он снова что-то мямлит про банковскую ошибку, про жену, которая «взяла не те деньги» (жена, видимо, теперь его бухгалтер).
Я уже готова схватить линолеум и бежать обратно. Честно. Но держусь. Покер-фейс. Молча стою. Как будто вообще не продавала — просто вышла подышать рулоном.
Он достаёт две купюры. Настоящие. Две тысячи, целиком. Причём из пачки.
Вижу — на метро ему хватит. Даже на поезд. Даже на японский скоростник с пересадками.
Вручаю ему линолеум.
Он:
— Нужно всегда договариваться! Вы странная! Наивная!
Я:
— …
Ничего не говорю. Закрываю дверь. Медленно. Без злости. Просто — окончательно.
И вот сижу я теперь дома. Уставшая, но гордая. Как будто выиграла битву при Гастингсе, только без мечей и щитов, а с рулоном линолеума и принципами. Это не он заплатил — это я взяла своё. Не потому что жадная.
Потому что надо уметь вовремя закрыть дверь. Даже если за ней кто-то кричит про восемьдесят рублей и давит на жалость. Наглость какая.
Я вообще заметила: стоит однажды уступить — и тебя понесёт. Сегодня линолеум за тысячу семьсот, завтра — душа по акции, а потом и вовсе начнёшь верить, что "всё не так однозначно".
А мне однозначность — как воздух. Я не люблю, когда люди мелкие, но стараются казаться гибкими. Ловкость рук, жонглирование предлогами — всё это театр. А я — зритель без билета. Вышла в антракте, чтобы не хлопать.
И, знаешь, вот что самое обидное? Он ведь ушёл с линолеумом, но думал, что победил. А я осталась без линолеума, но знала — не проиграла.
Потому что иногда лучше потерять кусок пола, чем остатки достоинства. А на полу, в конце концов, можно просто постелить ковёр. Только ковёр должен быть мой. И никто за него не сторгуется.