Тишина. Только стрекозы да шелест осоки. Река, что три месяца назад кипела криками «Армян, тяни!», теперь струится, как расплавленное стекло. Я глушу квадроцикл у слипа — тому самому, где мы вытягивали субмарину. Песок всё ещё хранит следы кильблока: две борозды, будто шрамы от поцелуя железа и воды. «Места-то знатные», — думаю, доставая корзину. Грибы здесь растут с характером: подберезовики прячутся в тени коряг, что когда-то цепляли наш трос, а лисички жмутся к соснам, видевшим, как Алексей матерился на перекосившийся блок. Вот оно — место «битвы»: - Там, где лежал балласт, теперь цветет иван-чай. - Там, где скрипела таль, прыгает лягушонок с листком на голове — готовый капитан для одуванчикового флота. - А над водой всё так же висит та самая ветла, с которой Стас кричал: *«Лебедка не тянет! Может, отпустим её в свободное плавание?» Запахи кружат голову: сырость глины, хвоя, грибная сытность... и вдруг — далекий шлейп бензина от квадроцикла. Смесь дикости и наших челове