Кто такая Пэгги Гуггенхайм? Чем знаменита? Почему спустя пятьдесят лет после ее смерти о ней продолжают читать? Американка или итальянка? Что заставило Пэгги Гуггенхайм поселиться в Венеции? И почему она стала там в 1962 году почетным гражданином, а в 1967 году итальянским «командором» и была награждена высшей итальянской наградой за заслуги перед республикой?
Пэгги родилась в семье, происходившей из Швейцарии. Ее предки приехали в Америку, осваивая ее богатства, и там разбогатели. Две семьи, Гуггенхаймов и Селигманов, породнились, и на свет появились сестры Гуггенхайм: Бенита, Пэгги и Хэзл. Их родители много времени уделяли их воспитанию: языки, история искусств, музыки, поездки в Европу, знакомство с музеями. Вероятно, поэтому впоследствии Пэгги из Америки так тянуло вернуться в места, связанные с ее детством и юностью.
Важную часть воспоминаний Пэгги Гуггенхайм[i], начиная с детства, составляют дома, в которых она жила. Ее память сохранила эти дома до мельчайших деталей: например, она так пишет о доме своего отца: «Центром дома казался увенчанный стеклом купол, пропускавший дневной свет. Ночью это было подобием ночника. Ночью комната освещалась подвесной лампой. Вокруг помещения было огромное крыло круговой лестницы. Она начиналась в приемной и заканчивалась на четвертом этаже, где я жила. Я вспоминаю точную мелодию, которую придумал мой отец, и он свистел ее, маня меня, когда приходил домой в девять и поднимался пешком по лестнице. Я обожала моего отца и бросалась встречать его. Третий этаж принадлежал моим родителям. Рядом была библиотека с красными, обитыми бархатом стенами и огромным стеклянным шкафом, содержавшим классику. Здесь был другой ковер, из тигровой шкуры. На стенах были портреты моих четырех бабушек и дедушек».
Отец Пэгги оказался на несчастном «Титанике» и погиб вместе с другими пассажирами, как истинный джентльмен: «Там не было достаточного количества лодок для четверти пассажиров, находившихся на борту. Другие, которые могли плавать, замерзли в ледяной воде, перед тем как капитан Ростром на корабле «Карпатия» мог их спасти. Семьсот человек были спасены из двух тысяч восьмисот. Мир был потрясен этими событиями. Каждый ждал возвращения «Карпатии» в док, чтобы найти счастливо спасшихся. Мы телеграфировали капитану Рострому, чтобы узнать, был ли мой отец на корабле, он телеграфировал: «Нет»… С «Титаника» приехали стюард и выжившие, они хотели повидать нас, чтобы передать сообщение моего отца. Стюард сказал, что мой отец и его секретарь, чтобы встретить смерть оделись в вечерние костюмы. Они хотели умереть как джентльмены, которыми они и были, учтиво уступив свои места женщинам и детям». Пэгги очень любила своего отца и горевала о нем. После его смерти она жила на попечении родственников: «Мои дяди Гуггенхаймы очень решительно поддержали нас, давая нам любые суммы, в которых мы нуждались, держа нас в высоком неведении». Пэгги с матерью были беднее, чем остальные Гуггенхаймы, и Пэгги немного считала себя их бедной родственницей, по впоследствии положение поправилось, когда умер ее дедушка Селигман, оставив матери наследство. Вместе с матерью и сестрами Пэгги спустя какое-то время получит и деньги, переданные братьями отца.
О богатстве своей семьи Пэгги пишет с теплым юмором, скромно гордясь родственниками: «Мои дядюшки Гуггенхаймы были собственниками самых великолепных домов побережья. У одного дяди была эльзасская жена, и по ее французскому вкусу они построили дом, который был точной копией Маленького Трианона в Версале. Другой дядя имел великолепную итальянскую виллу с мраморными помпейскими внутренними дворами, прекрасными гротами, утопавшую в садах. В сравнении с этой виллой дом моего дедушки был скромным местом. Он был полностью окружен двумя верандами, каждая на другом этаже. На верандах стояло множество кресел-качалок, где вся семья сидела и раскачивалась весь день. Викторианское совершенство было и уродливо, и так привлекательно! Кульминационной точкой дома были семейные портреты. Моя мать, ее две сестры и пятеро братьев — все были изображены в детстве, в костюмах того времени из черного бархата с белыми кружевными воротниками. В своих руках они держали птиц, Библию или обручи. На этих портретах они смотрели такими небесными взглядами, что можно было сказать, они, несомненно, были семитами». Надо сказать, что к своему еврейству у Пэгги не было ярко выраженного отношения. Она вспоминает только, что после смерти отца посещала синагогу.
До пятнадцати лет Пэгги училась дома, не ходила в школу и занималась с частными учителями. Среди развлечений Пэгги вспоминала Центральный парк в Нью-Йорке, катание на детском автомобиле (кататься на коньках она не любила). Она играла в теннис, ездила верхом, но однажды лошадь понесла, и она упала, довольно сильно пострадав, но, на удивление, это совсем не помешало ей вернуться к верховой езде, в то время как любая другая девушка после подобного происшествия никогда бы уже не села на лошадь.
В юности Пэгги много читала: «Ибсена, Харди, Тургенева, Чехова, Оскара Уайльда, Толстого, Стринберга, Барри, Георга Мередита и Бернарда Шоу». Она пробовала работать, хотя для жизни ей это не было нужно. Недолгое время она за два с половиной доллара она заменяла медсестру у своего дантиста, потом работала в книжном магазине: «Моя мать не одобряла мою работу, часто приходила посмотреть, что я делаю, приносила мне рубероид, когда шел дождь. Это меня смущало. Мои богатые тетушки также приходили и буквально покупали книги со двора, заполняя свои книжные шкафы. Мы использовали сантиметр, чтобы быть уверенными, что размеры книг совпадут с их книжными шкафами». В книжном магазине, где Пэгги удавалось многое из того, что она продавала, прочитать и купить со скидкой, она встречала некоторых знаменитых людей и здесь познакомилась с будущим мужем, Лоренсом Вейлом. О нем Пэгги написала: «Всю свою жизнь он прожил во Франции, имел французский акцент и раскатистое р. Он был подобен дикому существу и никогда не беспокоился, что думают о нем люди. Я чувствовала, когда шла с ним по улице, что он должен вдруг улететь прочь – так мала была его связь с поведением обычных людей». О его занятиях она вспоминает: «Он был писателем значительного таланта, но еще неизвестным». В добавление ко всему, Лоренс был красив, ей нравились его золотистые волосы…
Через какое-то время Пэгги едет в Европу и путешествует сразу по нескольким странам: посещает Голландию, Бельгию, Испанию, Италию. «Вскоре я знала, где может находиться каждая картина в Европе, — сообщает Пэгги в своих мемуарах, — и мне удалось увидеть их, даже если приходилось проводить часы, двигаясь для этого по маленькому деревенскому городку». В Париже она вновь встречается с Лоренсом, и здесь начинается их роман и история ее замужества. Именно Лоренс Вейл познакомил Пэгги с некоторыми парижскими знаменитостями, с Мэри Рэйнволд и с Джуной Барней. Он знал всех американских писателей и художников и некоторых французских. Он сделал ей предложение на Эйфелевой башне, и Пэгги ответила согласием. Это не был ни легкий, ни долгий брак. Ее первый муж Лоренс Вейл, как и Пэгги, любил искусство. Они поженились и в свадебное путешествие поехали в Италию, на Капри, а затем в Швейцарию, «отправились в Венецию, Флоренцию и Милан и закончили путешествие в маленьком поезде, который зигзагами нес … в Энгадин». Лоренс очень любил горы, занимался скалолазанием.
В автобиографии Пэгги не раз с удовольствием использует слово «богема», чтобы дать характеристику образу жизни мужа и ее собственному. Это была довольно свободная жизнь, подчиненная любви к искусству. Пэгги иногда ссорилась с мужем, у которого был сложный характер. Выходя из себя, он начинал швырять вокруг предметы, попадавшиеся ему под руку: «Особенно он любил метать из окна мои туфли, ломать посуду, разбивать зеркала и атаковать люстры. Сражения проходили по несколько часов, несколько дней, а однажды даже две недели». Тем не менее, несмотря на то что супруги через какое-то время расстались, они сохранили доброжелательные и уважительные отношения на всю жизнь. Лоренс Вейл даже выставлял некоторые свои работы на выставках бывшей жены.
Родители решили, что их будущий ребенок должен родится в Лондоне. С маленьким сыном супруги сначала отправились в Италию, а затем в Египет. Странно было бы предположить, что такая холеная аристократка сможет перенести все трудности подобного путешествия, когда приходилось ехать на верблюдах, как признается Пэгги, поездка не из легких: «Пустыня была подавляющим морем песка, которое кружило по всем направлениям и во всех формах. Это были горные и иногда скалистые пейзажи. Иногда там попадались мираж или оазис, и часто мы встречали другие караваны. В противном случае вы бы чувствовали себя полностью потерянным. Ничего нет более неудобного, чем езда на верблюде. Рывки и покачивающиеся движения сводили с ума. Вы не могли двигаться рысью или галопом. Вы просто сидели в мучениях. Позднее я ездила на осле и находила это чудесным. У ослов неторопливая походка, даже лучше, чем у лошади». Тем не менее Пэгги и Лоренс посетили Каир, ездили к Нилу, привезли целую коллекцию восточных платьев, серег (Пэгги впоследствии коллекционировала серьги долгие годы!).
О возвращении после путешествия через Геную в Париж Пэгги Гуггенхайм пишет: «В этой тесноте мы давали фантастические богемные вечера. Лоренс купил мне золотое платье от Пуаре. Я была снова прекрасно одета. Еще я носила головной убор, сделанный русской лэди, которая была невестой Стравинского. Это был плотно сидевший золотой головной убор, который делал мой череп подобным Тутанхамону». В этом платье Пэгги и шапочке Веры Стравинской она изображена на одной из самых известных фотографий (см. выше).
О своей матери Пэгги пишет довольно забавные вещи: «У нее была странная привычка повторять все по три раза… Она не только повторяла все трижды, она также всегда имела три пальто, которые она вечно меняла, и носила трое разных часов». При этом мать «была очень щедрой к своим детям», ежегодно дарила дочери шубу или автомобиль и навсегда положила деньги на ее счет». Мать звонила Пэгги, интересовалась ее жизнью, но, видимо, у них были разные представления о красоте, разные вкусы. Это касалось предметов, доставшихся Пэгги в наследство от матери.
Большую дружбу водила Пэгги с Марселем Дюшаном. Он был шахматистом и человеком искусства: «Марсель был красив, как Норман, и был подобен крестоносцу. Каждая женщина в Париже хотела переспать с ним. На самом деле его вице-любовницами были некрасивые женщины». Дружила Пэгги с любовницей Дюшана, Мэри Рейнольд. Но главное, Дюшан помог Пэгги ориентироваться в современном искусстве, и свою любовь к нему Пэгги пронесла через всю жизнь. У нее были деньги, и она, не считаясь со временем, покупала картины совсем неизвестных и известных художников, и многих из них в буквальном смысле открыла сама!
Все начиналось с выставок, с показов в Лондоне. Но время было предвоенное, и невозможно было сохранить там галерею. Но начало было положено. «Гуггенхайм младший» — так назвала Пэгги свою галерею. Старшим братом был музей в Нью-Йорке, принадлежавший ее дяде.
«В это время я не могла в искусстве выделить одну вещь среди других, — вспоминала Пэгги. — Марсель пытался образовывать меня. Я не знала, что я буду делать без него. В начале он коснулся разницы между абстрактным и сюрреалистическим искусством. Потом познакомил меня со всеми художниками. Они все обожали его, и я очень много получала, когда я там бывала. Он планировал, что мне показать, и давал советы. Я должна благодарить его за то, что ввел меня в современное мировое искусство». К первой выставке предисловие написал Кокто, а перевел его Беккет. Картины развесил сам Дюшан. «Открытие «Гуггенхайм Джоан» в январе 1938 года было огромным успехом, но что нравилось мне более всего, это получение приветственной подписи с пожеланием успеха, со знаком «Обломов», — отмечает Пэгги в автобиографии. — Обломовым из книги Гончарова я называла Бэккета; Джуна Барней дала мне почитать книгу незадолго до. Когда я встретила его, я удивилась, потому что нашла в нем Обломова. Я стала читать книгу с ним вместе и, конечно, немедленно он увидел сходство между собой и странным пассивным героем, в конце не умевшим найти в себе силы подняться с постели».
С семидесятилетним Кандинским Пэгги познакомил Дюшан. Кандинскому хотелось, чтобы его работы купили в Гуггенхайм старший, и он надеялся на помощь Пэгги в этой области и согласился с ней сотрудничать. Гуггенхайм вспоминала, что «Кандинский и его жена своим показом расположили к себе весь Лондон. Выставка включала в себя работы от 1910 до 1937 года. Я просто послала им план галереи, и они даже решили, где должна висеть каждая картина. Они были очень деловыми. Не было никого, кто был бы подобен Кандинскому, напоминавшему Wall Street брокера. Миссис Кандинский вела себя ужасно, и я была удивлена, что они все-таки продали некоторые картины: такая у нее была хватка». Там же в Лондоне Пэгги устраивала выставку французских скульпторов: Бранкузи, Раймонда Дюшана-Виллона, Антуана Певзнера, Арпа, его жены, Генри Лоренса и Александра Кальдера, а затем и выставку работ Танги.
В жизни Пэгги поражает не только эта увлеченность искусством, зацикленность на нем, стоявшем в центре ее внутреннего мира; она много влюблялась, была любима, вокруг нее собиралось много самых разных людей, и, прежде всего, художников. Понятно, что деньги тоже создавали определенную притягивающую сферу. Пэгги могла себе позволить многое, что доступно миллионерам. Состояние она тратила на картины, скульптуру, на предметы, которые она считала гениальными или талантливыми. Конечно, Пэгги не сразу научилась разбираться в современном ей искусстве. Она с благодарностью училась у своих друзей: у Марселя Дюшана, у Андре Бретона, у некоторых других. Она создала сначала выставку в Лондоне, потом свою коллекцию, а потом и музей. Обо все этом подробно написала сама в книге «Из этого века». Поражает то, как в предвоенные годы, когда Гитлер подходил к Парижу, Пэгги Гуггенхайм спасала картины французских художников, покупая их у авторов, а затем перевезла всю коллекцию сначала в Гренобль, а затем — в Америку. Эта помощь спасла некоторых художников от голода и от смерти. Так, на деньги Пэгги Гуггенхайм уехал в Америку из осажденной Франции ее будущий муж, Макс Эрнст. Не нужно думать, что Пэгги было легко. Она сама рисковала, потому что во Франции, перед отъездом, ей пришлось объясняться в полиции относительно того, кто она. У нее было американское гражданство, и это спасло ее от гибели. Вероятно, ее спасло и то, что она не чувствовала себя слишком еврейкой: формально ее предки были родом из Швейцарии, и все это защитило ее, но, возможно, уберегло ее и то, что спасала не только себя: в личном багаже она везла картины, составившие впоследствии основу ее музейной коллекции.
Пэгги связывала дружба со многими выдающимися людьми 20 века. П. Гуггенхайм умела не только собирать картины. Для нее всегда было важно пространство, в котором она оказывалась, и, поскольку материально не нуждалась, с кем бы она ни жила (а в жизни Пэгги было несколько браков, в том числе гражданских), Пэгги создавала дом, не только семейный уют, но дом как образ преображенного художественного пространства. Все дома, в которых она жила, были необыкновенными, в каком-то смысле оригинальными, не похожими на обычный. Пэгги обживала их, украшала, она любила творить вокруг себя мир, в который помещала и себя, и своих детей, мужей, возлюбленных, картины, скульптуру, декорации… Дома Пэгги Гуггенхайм – отдельная тема ее мемуарной прозы. Все описания домов, в которых она жила, великолепны: «Дом, который мы арендовали, мы назвали Хейнфорд Холл. Это было просторное, просто построенное сто лет назад здание из серого камня. Комнаты были сконцентрированы вокруг большого холла с камином. Этот холл был очень пропорционален, но его уродливые деревянные нового образца панели и мебель, несмотря на удобство, не были привлекательны. Стены были покрыты обыкновенными наследственными портретами судостроителей из Глида. В конце этой комнаты располагалось большое, подобное церковному окно. Все, что через него можно было видеть, — широкие деревья, заслонявшие солнце. Кроме одиннадцати спален, мы никогда не использовали никакие другие комнаты, кроме очень тоскливой столовой, следовавшей сразу после холла, в которой мы ели наши кушанья. Я уверена, что так много бесед никогда не происходило в этом холле ни до нас, ни после».
Еще одна важная тема – ее собаки. Пэгги относилась к ним совершенно, как к людям, любила их, сама за ними ухаживала, и в ее жизни всегда было много собак: «У нас жила дикая пастушья собака (назвали ее Лолой), прыгавшая на кого-то в униформе. Она осталась однажды после Габриэль Пикабиа. Мы нашли уставшую Лолу под апельсиновым деревом, и, хотя она была свирепой, мы не могли сделать ничего другого, как принять ее в качестве подарка. Так или иначе, она была очень ласкова к каждому, кто не в форме. Все мои разочарованные желания увидеть рождения щенков были в конце концов удовлетворены Лолой, которая родила их на нашей кушетке в гостиной. Фактически она абсолютно не сознавала, что будет матерью, и ее удивление было трогательным. Я вынуждена была ее принять и смотрела за ее детьми». Замечательный случай рассказала Пэгги о том, как ее собаки, лхаса-терьеры, были единственными псами в Венеции, кому было разрешено приходить на Биеннале, и она неизменно находила их возле павильона Пикассо! Видимо, даже ее собаки разбирались в живописи.
Она умела любить не только искусство, вокруг Пэгги всегда вращалось много людей. Видимо, это было для нее необходимостью: в этом она черпала интерес к жизни. Если открыть ее книгу, мы увидим целую череду известных фамилий: Марк Шагал, Кандинский, Бранкузи, Бретон, Дюшан, Эрнст, Танги, Поллак, Руссо, Дали…
Еще в молодости Пэгги побывала в Венеции с мужем и маленьким сыном: «Лоренс жил там ребенком со своим отцом, всегда рисовавшим ее осенью. Лоренс знал каждый камень, каждую церковь, каждую картину в Венеции, фактически он был вторым Рёскиным. Он гулял со мной по безлошадному и безавтомобильному городу, и я развила это на протяжении жизни в страстную любовь. Все в Венеции не только прекрасно, но удивительно», — вспоминала Пэгги об этом времени. Прошли годы, и Пэгги сама поселилась в Венеции, она быстро доучила итальянский, которым начала заниматься еще в юности, читая по-итальянски, нашла новый дом для своей коллекции картин, которая выставлялась, когда в доме шла обычная, повседневная жизнь. Это сейчас музей полностью стал музеем, но тогда, когда Пэгги жила в нем, это был жилой дворец-музей! И Пэгги это нравилось! Понравилось ей и то, что на Биеннале ее фамилия значилась среди множества стран, таких, как Великобритания, Италия, Франция, Австрия. Она гордилась этим.
Она любила путешествовать и посетила множество стран мира, а из поездок привозила то, что ей было симпатично в искусстве. Она очень любила Венецию и посвятила ей поэтичное эссе в конце своей книги: «Если вы пойдете пешком, вы откроете довольно разную Венецию, в добавление к той, которую вы видели в гондоле. Выходы к домам с улиц часто идут не от каналов, а через сады с большими деревьями и милыми цветами, оживленными сладкими песнями птиц. Сады окружены кирпичными стенами, и это поражающее их свойство.
После садов повсюду вы видите цветы на окнах. Это самых разнообразных оттенков розовая и красная герань, огромный просвет в аскетизме города, где одни гуляют, другие глазом сопротивляются скульптуре и резьбе, не только львы, но также и верблюды, карлики, и мадонны с Христом, крестоносцы, люди в лодках и другие бесчисленные произведения. Глаз нигде не отдыхает. Здесь в каждой точке есть какие-то симпатичные сюрпризы. <…>
Если летом туристы обрушиваются на Венецию, как минимум, используют это, чтобы держать ее в живых. Без туристов она бы не существовала. Ее жизнь в прошлом, и эта красота, подобная музейной, сохраняется для тех, кто придет сюда и будет восхищаться этим. Венеция остается живой только благодаря этому духу и погибнет полностью, если туристы прекратят свои странствия. Десять веков великолепной архитектуры должны быть поддержаны. Такой прекрасный, такой уникальный город, как Венеция, не должен умереть. Картины Виварини, Мантенья, Кривелли, Беллини, Антонелло, В. Карпаччо, Чима да Конельяно, Джорджоне, Себастьяно дель Пьомбо, Лоренцо Лотто, Тициана, Пальмы, Порденоне, Бассано, Тинторетто, Веронезе, Тьеполо, Каналетто и Гварди принадлежат этому и должны быть сохранены как часть волшебного города, Венеции, которая должна жить вечно».
Венеции Пэгги оставила свой музей. Его здание и теперь невозможно не заметить. Его живописная дверь из металла, украшенная цветным стеклом, выполненная в 1961 году Клэр Фалькенштайн, — одна из основных достопримечательностей музея и Венеции. В музее Пэгги проходит выставки, здесь устраиваются вечеринки, сюда приводят детей на занятия, сюда приезжает молодежь из разных уголков мира, чтобы узнать музей Пэгги Гуггенхайм, посмотреть на работы художников и скульпторов 20 века. Может быть не все работы, выставленные в музее, поразят вас одинаково. Но сам дух дома-музея, сама творческая, возвышенная, поэтичная атмосфера этого здания и сада, населенного скульптурами, восхитит обязательно.
Есть люди, которые сами не создают произведения искусства, но так любят чужие, что становятся силой, двигающей искусство вперед, открывающей его другим. Пэгги Гуггенхайм – именно такая личность, подарившая музей Венеции, Италии и всему миру.
[i] Речь идет о книге «Out of this century» (Confessions of art addict) The autobiography of Peggy Guggenheim. Foreword by Gore Vidal. Andre Deutsch. 2005. Ранее воспоминания издавались в 1946, 1960, 1979 гг. А в Венеции - в 1962 году. В России перевод на русский язык был издан в 1918 году. Все фрагменты книги даются в нашем переводе по указанному изданию 2005 г. Замысел книги, как упоминает Пэгги Гуггенхайм, возник еще в 1956 году. Затем книга дополнялась и фактически получила трехчастную форму. Книга многократно издавалась за границей и только один раз у нас в России.