После похорон мне никто не звонил.
И тишина в квартире казалась даже правильной. Чайник, кошка, старый радиоприёмник, трещащий, как бабушкин плейлист жизни. Я впервые за многие месяцы спала спокойно, не просыпаясь в три утра от маминого кашля и не прислушиваясь: дышит?..
А на четвёртый день приехала Лариса. С Пашкой. И с детьми. Без звонка. Без стука. С пакетами и пледом, как будто мы договорились.
– Олечка, ну ты же понимаешь… Горе… Все мы… Мама…
Слезу выдавила быстро, автоматически. Детей усадила на диван, Пашку – на кухню. А сама сходу в мамину спальню. Села на кровать. Достала расчёску.
– Помнишь? Она всегда ею волосы причёсывала. Так пахнет ею…
Да, пахнет. И ей, и нафталином, и немытой головой.
Я кивнула. Потому что ничего больше сказать не могла.
В первый вечер я жарила котлеты, как мама. Молча. А Лариса говорила, говорила, говорила.
– Ну ты ж понимаешь, Оль… Мы вчетвером в однушке. А тут… Просторно. Да и детям нужен воздух… И бабушка, если бы могла, она бы так хотела.
Я сжала вилку.
Завещание лежало у меня в ящике. Всё оформлено на меня. Потому что я осталась. Потому что я ухаживала. Потому что Лариса приезжала раз в два месяца на два часа. С тортиком. И претензиями.
Но сказать вслух? Сразу? Про завещание?..
Я снова кивнула.
На третий день я обнаружила, что мои тапки стоят под кроватью у мамы. Лариса сказала:
– Ну чё ты, не реви. Мы просто перенесли всё, чтоб детям больше места было.
Я не ревела.
Но щёки горели, как будто кто-то облил их кипятком.
Пашка орал на детей за крошки на диване, но сам ел селёдку руками. Телевизор гудел весь вечер. В ванной – их полотенца, на подоконнике – их криво посаженная рассада. "Для детей". Всё – для них.
А я – кто?
На четвёртую ночь я услышала, как они шепчутся на кухне.
– Если продать эту квартиру… – говорила Лариса.
– Да ты с ума сошла, – Пашка бурчал. – Она же ей досталась.
– По бумажке – да. Но по совести?.. Мы тоже мама. Мы не хуже.
У меня внутри всё оборвалось.
Я вышла в коридор. Открыла ящик. Завещание лежало… не там. Не на месте.
Я вошла на кухню. Без стука.
– Где завещание?
– Чего?.. – Лариса дернулась, будто я её ударила.
– Где. Завещание.
– Я… Просто посмотрела… Ты же не хочешь, чтоб мы через суд… Это ведь тоже наше… Мы не враги.
– Вы – не враги? Вы тут как клопы, тихо, незаметно. Перелезли, присосались. Маму вы не вспоминали годами, а теперь – «наше»?! Это МОЙ дом.
Лариса вскочила.
– Ах вот как?! Мы с детьми на улицу, да?! А ты тут, королева, одна будешь сидеть, нюхать мамины духи и рыдать по ночам?! Сумасшедшая!
– Хоть на улицу, хоть на Марс. Съедете завтра. Или сегодня. Вашего здесь — нет. И не будет.
Они уехали в обед. С пакетом, в котором лежал мамин платок. Украли? Забыли? Я не стала спрашивать.
Дети ревели. Пашка не смотрел в глаза. А Лариса… Лариса выговаривала каждую фразу, как проклятье.
– Ты одна сдохнешь в этой квартире. Как мама. Сама виновата.
Я захлопнула дверь.
И тишина снова вернулась. Но уже не та. Уже… какая-то другая.
Слишком чистая. Слишком звонкая. Слишком пустая.
Я зашла в мамину комнату. Села на кровать. Подержала в руках расчёску. Та же. Та самая.
Комната всё ещё пахла мамой.
Но теперь – и одиночеством тоже.
P.S. А вы бы кого впустили в свою комнату мамы?.. И за какую цену?
❤️ Подпишитесь на канал.
