В доме, который в деревне за глаза звали «крепостью скряги», поминки проходили странно. Не то чтобы кто-то радовался смерти Николая, но и скорби особой не было. Тишина давила, как старое пальто, а взгляды, украдкой бросаемые на часы, выдавали желание поскорее закончить с этим.
Николай при жизни был отшельником. Дом - неприступная крепость, где даже скрип половиц был под его контролем. Гостей не жаловал, с соседями общался разве что через забор, да и то короткими, рублеными фразами. Помощи от него ждать было, что манны небесной. Семья жила по его уставу, словно в казарме.
Татьяна, вдова, сидела неподвижно, словно соляной столб. На лице застывшая маска, взгляд пустой, устремленный куда-то сквозь стены, сквозь людей, сквозь саму жизнь. Понять, что у нее внутри было невозможно. То ли скорбь, то ли облегчение, то ли просто усталость от многолетней жизни в клетке.
Григорий, сын, ковырял вилкой в тарелке, избегая смотреть на сестру. А вот Катерина, любимица отца, плакала, не стесняясь. На кладбище ей даже нашатырь давали, когда она в обморок упала.
Вместо звенящей тишины, теперь слышалось лишь приглушенное чавканье, да редкое позвякивание посуды. Вдруг Катерина, вытерев рукавом мокрые щеки, резко выпрямилась.
- И что, все молчать будут? - голос ее дрогнул, но в нем уже не было истерики, скорее усталая злость. - Неужели никто не вспомнит, каким он был… хоть что-нибудь?
Она обвела взглядом присутствующих, словно ища поддержки, но наткнулась лишь на опущенные глаза и пустые тарелки.
Потом, повернувшись к матери, Катерина заговорила тише, стараясь подобрать слова:
- Мам, я понимаю… тебе, наверное, сейчас кажется, что земля из-под ног ушла. Ты привыкла, что он все решал. Но ты не бойся. Мы же есть. Я… Гришка… - Она покосилась на брата, тот, словно почувствовав ее взгляд, поднял голову. - Мы же не дадим тебе пропасть. Будем рядом. Как сможем…
- Да уж, Катька, не бросай мать-то, - неожиданно подал голос сосед, уже изрядно принявший на грудь. - Ей теперь одной тяжело будет. Ты уж приглядывай.
Но Марковна, его жена, известная своей суровостью и немногословностью, тут же осадила его, ткнув кулаком в бок.
- Помолчи, Петро. Не лезь, куда не просят, - прошипела она так, что слышно было на другом конце стола. Сосед сник, виновато засопел и, налив себе еще рюмку, снова уткнулся в тарелку.
Катерина, вернувшись на место, украдкой взглянула на мать. Татьяна сидела, словно застывшая восковая фигура, прислушиваясь к какому-то внутреннему голосу. На губах играла странная, мимолетная усмешка, как рябь на поверхности темного пруда - то появится, то исчезнет. Катерину это насторожило.
«Нервное, наверное», - подумала она, вспомнив свой врачебный опыт. Стресс порой выкидывает такие штуки, заставляя мышцы лица играть против воли.
Поминки потихоньку сворачивались, соседи, наевшись до отвала и выпив мутноватой самогонки, начали расходиться. Долг отдали, уважение семье Николая выразили, хотя, если честно, больше из-за Татьяны. Она всегда находила доброе слово, да и в былые годы, работая в соцзащите, старикам помогала, больным, за это ее и любили. А Николай, несмотря на свои богатства, нажитые непосильным трудом и непомерной скупостью, такой любви не заслужил.
***
У магазина, на видавшей виды лавочке, расположился женский «консилиум». Обсуждали все: от размеров дома скряги, похожего на купеческий особняк, до количества и качества блюд на поминальном столе, от поведения вдовы до собственных домыслов.
- Домина-то какой отгрохал! - всплеснула руками Марковна, не стесняясь в выражениях. - Дворец! А стол? Скатерть-самобранка! Таньке-то с ним, как у Христа за пазухой жилось. Королевна! А теперь все! Финита ля комедия. Без Николая-то она тоже запоет, как все мы, грешные.
- Да уж, не то слово, - поддакнула тетка Зина, известная своей завистливостью. - У нас-то вон, крыша течет, забор покосился, а у них все в ажуре. И поминки-то какие закатили! Небось, не на последние деньги гуляли!
- У Николая все под расчет было. Каждая копейка учтена. Даже гостей к себе не звал, чтоб лишний раз не потратиться. Вот и нажил себе хоромы, - поддакнула другая, поправляя сползающие на нос очки в роговой оправе.
- Да, но Танька… - встряла тетка Светлана, любительница сплетен и пересудов, понизив голос до таинственного шепота. - …она ж там как-то странно себя вела. Не плакала, не причитала. Я даже краем глаза видела, она, вроде как ухмылялась сидела.
- А чего ей, может, и впрямь весело было? - звонко предположила Танька, продавщица из сельпо, выбежавшая на крыльцо узнать, как Николая схоронили, да и просто послушать деревенские новости. - Она с ним, почитай, только и видела что хозяйство, да вечно недовольная физиономия. - Таня вдруг прикусила язык, прикрыв рот узкой ладошкой. - Ой, бабоньки, грех-то какой! Про покойников так нельзя. Да и не наше это дело, в чужом дому разбираться. У каждого своих скелетов в шкафу хватает. Ладно, пойду я, дел невпроворот.
Она упорхнула обратно за прилавок, а женщины еще долго сидели на лавочке, словно приросшие к ней корнями, и обсуждали, как теперь Татьяна одна-одинешенька будет справляться с хозяйством, с огородом, без крепкой мужской руки.
После поминок три женщины молча собирали со стола - звякала посуда, шуршали полотенца. Катерина то и дело поглядывала на мать, которая казалась неестественно собранной и спокойной. Супруга Гриши, Наташа, старалась лишний раз не поднимать глаз, чувствуя себя чужой в этой семейной драме.
Григорий нервно ходил туда-сюда, оставляя на полу мокрые следы от ботинок. Он то и дело выскакивал на крыльцо покурить, пытаясь собраться с мыслями. Когда он в очередной раз вернулся, от него пахло сырым табаком и осенней прохладой.
- Мам, давай поговорим серьезно, - наконец решился он, подходя к матери. - Я весь день думаю об этом. Хозяйство огромное - корова, свиньи, птица... Как ты одна со всем этим справляться будешь? Это же не шутки.
- Гриша, не начинай, - вмешалась Катерина, вытирая тарелку. - Мы с Наташей будем приезжать на выходных. Поможем. Правда, Наташ?
- Конечно, - неуверенно отозвалась невестка, искоса глянув на мужа.
- Катя, ты сама себя послушай, - раздраженно отмахнулся Григорий. - Какие выходные? У тебя своих детей двое, у нас с Наташей маленький. Да и живем мы за три часа езды. Это все красивые слова, а матери каждый день впахивать придется. Одной!
- Вы тут планы строите, а я уже все решила, - спокойно произнесла Татьяна, выпрямляясь.
- О чем ты, мама? - насторожилась Катерина.
- А о том, что Зорьку я вчера продала Аркадию Петровичу с соседней улицы. Давно он на нее заглядывался, хорошую цену дал. И остальную скотину продам - уже и покупатели есть. Только кур два десятка оставлю, чтоб яйца свои были.
- Мама! - всплеснула руками Катя. - Ты с ума сошла? Как можно было? Когда отца еще даже не похоронили, а ты уже все хозяйство начала разбазаривать! Он же всю жизнь это все собирал, строил...
- Не смей меня попрекать! Ты знаешь, каково это - тридцать лет без продыху? В четыре утра вставать, в десять вечера ложиться? Летом сено косить до черных кругов перед глазами, зимой в мороз навоз чистить? На базар мотаться с тяжеленными сумками?
- Но мама... - растерянно протянула Катерина.
- Я на пределе была, понимаешь? - голос Татьяны дрогнул. - Бывало, сяду вечером, когда все спят, и реву. Думаю, хоть бы все это закончилось. Бывали минуты… даже жить не хотелось. Только ради вас и держалась. А теперь все - навела порядок. И не спорьте со мной!
- Господи, мама... - Григорий побледнел, судорожно сжимая кулаки. - Почему ты молчала все эти годы? Почему не сказала отцу?
Татьяна издала короткий, похожий на лающий смех. В этом звуке было столько горечи, что все невольно вздрогнули. Она резко оборвала смех и посмотрела на детей так, что им стало не по себе.
- Вы хоть раз в жизни осмелились ему перечить? Хоть словечко против вставить? Когда вы разъехались, для меня начался настоящий ад. Каждый день как хождение по минному полю - не так встала, не то сказала, медленно повернулась... Чуть что не по нему - кулаком учил жизни.
- Мама, перестань! - Катерина вскочила так резко, что посуда звякнула. - Ты преувеличиваешь. Папа всегда заботился о нас, о тебе.
- Ты называешь это заботой? Когда из человека делают прислугу, когда твое мнение ничего не значит, когда любое возражение встречается... Впрочем, что теперь говорить.
Татьяна подошла к серванту, где стояли семейные фотографии. На всех снимках отец выглядел солидно, властно. А она всегда держалась чуть позади, с какой-то виноватой полуулыбкой.
- Я каждый вечер молилась, чтобы все это закончилось. И вот теперь я свободна. Да, я рада его смерти. Можете осуждать меня, но это правда. Вы видели только парадную сторону, а я тридцать лет прожила в клетке.
Тишина в комнате стала физически ощутимой. Григорий, побелевший как мел, рассматривал полы. Катерина смотрела на мать так, словно видела ее впервые - в ее взгляде мешались ужас, недоверие и что-то похожее на стыд.
- Хватит! - Татьяна вдруг распрямила плечи. - Вы хотите помнить его добрым отцом и мужем? Пожалуйста. А я просто хочу наконец-то начать жить. Пусть даже в пятьдесят пять.
- Ложь! Все это ложь! - Катя почти кричала. - Ты купалась в роскоши! У тебя было все, о чем только можно мечтать!
- Позволь рассказать тебе о моей «роскоши», доченька. Моей роскошью были два ситцевых халата, да калоши, чтобы дойти до колодца. Он считал, что мне больше ничего не нужно.
- Прекрати! - Катерина метнулась к брату, хватая его за рукав. - Гриша, скажи что-нибудь! Она порочит память отца!
Но Татьяна уже не могла остановиться. Годами копившаяся боль прорвалась наружу, как весенний паводок.
- Он видел во мне только бесплатную прислугу. Машину для ведения хозяйства и рождения детей. Мои желания, мои мечты, для него это было пустым звуком.
- Но он был замечательным отцом! Он всё делал для нас! - возразила дочь.
- Правда в том, что вы жили в своём маленьком мирке, а я жила в клетке. И когда вы упорхнули из семейного гнезда, эта клетка стала моей тюрьмой. Ваш отец превратил мою жизнь в ад. Я работала до изнеможения, без единого дня отдыха, без единого слова благодарности. Моя единственная мечта была выспаться.
- Если он такой изверг, как ты говоришь, зачем же ты вышла за него? - прошептала Катерина.
- Судьба такая выпала, дочка, - после долгих раздумий произнесла Татьяна, глядя куда-то сквозь стену. – После того, что он со мной сделал, оказалось, что ты под сердцем. В деревне тогда строго было: либо замуж, либо позор на всю жизнь. А потом уже и бежать некуда было, угрожал, что детей отнимет. Вот и жила, как в клетке.
Катерина замерла, пораженная страшной правдой. Но вдруг что-то изменилось в матери - словно стальной стержень выпрямил её спину, а в глазах вспыхнул давно погасший огонь.
- Но теперь... - она улыбнулась, будто пробуя на губах вкус свободы, - теперь всё будет иначе. Поедем в столицу, куплю себе алое платье в пол, туфли на шпильках и те парижские духи из моих девичьих грёз. А здесь, - Татьяна обвела взглядом яблоневый сад за окном, - будет мой собственный Эдем. Представляешь, целый розарий! От калитки до самого дома - море цветов. Чайные розы, плетистые, кустовые, всю коллекцию выпишу из питомника.
- Розы вместо яблонь? - Григорий недоверчиво покачал головой, вспоминая, как отец гордился своим прибыльным садом.
- Да, сыночек. Тридцать лет он твердил, что красота - это блажь, что земля должна приносить деньги. Заставлял меня часами торговать на рынке, считал каждое яблоко. Но теперь здесь будет то, что я захочу. А ему монумент закажем из гранита, роскошный, как он обожал. Пусть наслаждается.
- Мама, я все равно не верю... - выдохнула Катерина.
Мать только махнула рукой, глядя в окно на заходящее солнце.
- А мне уже всё равно, кто верит. Тридцать лет я жила для других. Теперь поживу для себя.
Подняв бокал, Татьяна посмотрела сквозь золотистое вино на закат.
- За волю. За моё возрождение.
В голосе матери звенела такая сила, что никто не осмелился перечить.
