Ламбес поразил Лузия-Мабуале. Именно в нём Квиет впервые увидел не жалкие и наспех сляпанные из всяких подручных средств хижины, а настоящие дома. И, в том числе, дома многоэтажные. В два-три, и даже в четыре этажа.
Поразили его и скульптуры, особенно их было много на главной городской улице, и все они были раскрашены и как живые.
Поразили также и похожие на стволы пальм многочисленные колонны, и двигавшиеся по улицам повозки.
Но ещё больше его поразил город Цирта.
Этот город уже являлся столицей провинции Нумидия.
***
В Цирте жил хозяин чёрного мальчугана, а вернее - хозяйка, которую звали Юлией Тавирикой. В целом она была безобидной и неуклюжей, и почти всегда спокойной.
Юлия Тавирика являлась вдовой легата римской армии. Она большую часть дня дремала, и загорались её глаза лишь только тогда, когда она начинала вспоминать о своих достославных предках.
Её древний род был смешанным и отчасти восходил к пунийцам (переселенцам из Финикии, осевшим когда-то в Северной Африке и основавшим Карфаген). И в её роду попадались не только римские легаты, трибуны и преторы, но и суффеты Карфагена (это были высшие должностные лица в Карфагенской республике), а один из предков у неё был даже родственником самого Ганибала. Того самого! Едва не погубившего Рим. (Этот предок являлся мужем младшей дочери брата Ганибала, и звали его, кажется, Гемелькартом).
Лузию жилось у госпожи Тавирики очень даже неплохо. Жаловаться ему было не на что! Его одевали теперь в чистые и оприятные одежды, приучили к новому имени - Лузий. Он быстро выучил разговорную латынь и перенял многие римские обычаи.
Основной его обязанностью стало повсюду сопровождать хозяйку и энергично обмахивать её опахалом, ну и иногда он прислуживал ей за столом. Подносил ей фрукты, соки, печенье и разные вина. Постепенно он стал для хозяйки незаменимым помощником, утомляли его только её бесконечные рассказы и воспоминания о уже почившем муже, и о предках, прославивших её род.
И с каждым днём эти рассказы становились всё подробнее, и всё больше они навевали на Лузия тоску. Ну послушай-ка одно и тоже каждый день, да ещё и по нескольку раз! Хотя в целом…
В доме госпожи Тавирики ему нравилось.
Однако к несчастью для Лузия-Мабуале его госпожа через несколько лет умерла от водянки, и так как она оказалась бездетной, то всем её состоянием завладел брат умершей, Гай Тавирик.
Ну а тот уже вскоре продал Лузия новому хозяину – купцу, которого звали Теренцием Квиетом.
***
Ала перешла через каменный мост речушку Тимак, которая обычно была тихой и спокойной, но весной, когда в горах начинал таять снег, кратковременно проявлявшей норов. Позади осталось ответвление дороги, убегавшей к одноимённому городку, и дальше - к Наису, столице провинции Нижняя Мёзия.
После полудня ала вспомогательной лёгкой конницы легиона XIII Сдвоенного, утомлённая безостановочным многочасовым переходом, подошла к Ад Аквасам.
Дорога оборвалась у глубокого, заполненного водой рва.
Ад Аквасы являлись не просто важной, а чрезвычайно укреплённой и наиболее сильной крепостью на всём протяжении среднего Истра (или как его всё чаще звали на сарматский манер - Данувием).
Двойные стены мощной каменной кладки (камень использовался разный, так как в округе его вдоволь), с узкими щелями-бойницами стены, высотой примерно в сорок-сорок пять локтей, и всё это не могло не внушать трепет. А ещё был земляной вал и ров, всегда заполнявшийся водой.
Выше мощных стен вздымались двенадцать башен-монстров, добавлявших к высоте стен ещё не меньше семи локтей. Внутри крепости находились различные постройки: склады, казармы и конюшни. В Ад Аквасах находился и внушительный арсенал. А вообще здесь размещалась отдельная номерная когорта и три центурии из легиона II Скифского.
Квиета принял дукс-комендант, одновременно являвшийся начальником приграничного округа, охватывавшего правый берег Истра от Альм и до Дробет, и имевшего звание трибуна, то есть командира когорты.
Дукс был средних лет, невысокий и смуглый римлянин. Подражая старинной моде (а сейчас так ходили лишь только варвары), он не брился и успел отрастить бороду. Всю левую половину его лица обезображивал багровый шрам, на который было страшно смотреть. Шрам у него начинался от виска и доходил до нижней губы. Это была «печать», поставленная когда-то мечом сарматского катафрактария (защищённого панцирем конного воина). Дуксу пришлось повоевать с сарматами в одну из прошлых кампаний, которая проходила на Истре.
Знамение той неспокойной поры - поверх туники у дукса была надета лорика хамата (эта была разновидность кольчуги).
- Приветствую тебя, префект! Как долго ты и твои люди намереваетесь в Аквасах находиться? - спросил дукс и едва заметным движением руки повелел подбежавшему рабу из обслуги помочь Лузию.
Но Квиет, не дожидаясь помощи, ловко спрыгнул на землю сам и, стряхнув со своей туники пыль, ответил:
- Да-а не-е-ет… Не долго будем у тебя, дукс. Дадим отдых и покормим коней, поедим сами… И выступим после этого. Сразу же. На всё про всё - потратим часа полтора-два. Задерживаться нам не с руки. У меня приказ, и потому я должен прибыть в Дробеты-Трансмариску уже сегодня к вечеру.
- Понятно, - кивнул головой дукс.
- Что слышно о Мосте? - в свою очередь спрсил уже Квиет.
Дукс развёл руками:
- Юпитер Доброжелатель! А что тут скажешь?
- Верно горячо на границе?
- О-о-оч-чень!
- Что-то всё же прояснишь? – попытался уточниться Лузий.
- Хочешь подробностей от меня, префект? – тут же откликнулся дукс.
- Ну, да.
- Мост даками, по всей видимости, ещё не захвачен.
- Ну, слава Марсу и Олимпийцам!
- Наши на нём до сих пор бьются. Однако даки всё же сильно наседают. Кажется, варвары обезумели. Лезут и лезут…н-ну-у, примерно… А-а-а, да что об этом говорить? Варвары делают попытку за попыткой взять наш Мост. Мне пришлось отправить из крепости большую часть своих воинов. В Аквасах лишь полуцентурия осталась. Шестьдесят воинов. А знаешь, что? Лучше один раз посмотреть, чем сто раз услышать. При желании кое-что можно и отсюда, из Аквас, даже увидеть…
Лузий согласился.
- Пошли, - коротко бросил он.
***
Лузий и дукс проследовали к массивной надвратной башне. Скрипнула дверь. Внутри башни было темно, сыро и прохладно. Смоляные факелы, закреплённые вдоль стены, едва освещали крутые ступени тунеля-колодца.
Квиет и дукс поднялись на самый верх башни, на высоту почти шестидесяти пяти локтей. Лицо Лузия обдуло свежим ветром. Отворачиваясь от порывов вдруг усилившегося ветра, дукс подвёл Лузия к одной из бойниц и указал рукой:
- Во-о-он, префект, глянь-ка в ту сторону… Видишь?
- Вижу!
- В милях пятнадцати отсюда… Там и находится наш Мост.
Квиет пригляделся.
Едва угадываясь в тумане, что постоянно обволакивал узкую горловину Железные ворота, через которую с грохотом, разбрасывая мириады брызг, прорывался могучий Истр, и виднелся на огромных быках-опорах знаменитый мост Аполлодора Дамаскина.
Этот мост считался восьмым чудом света.
С обеих берегов его защищали четыре крепости-кастеллы. С левобережья поднимался столб дыма. Дым поднимался даже уже и с правого берега.
Здесь мне кажется пора сделать отступление и немного поподробнее рассказать об этом самом Мосте…
***
Его построил Аполлодор, грек, родившийся в Дамаске и являвшийся инженером и главным архитектором Древнего Рима. А ещё этот Аполлодор был другом Траяна и часто сопровождал его в походах. Так вот, сооружённый им по приказу Траяна мост через Истр являлся поистине грандиозным сооружением и по праву считался самым большим мостом в то время. Это было действительно чудо. Настоящее чудо тогдашней инженерной мысли. И он вызывал восхищение не только у варваров, но и у римлян.
- О-оказывается… о-о-они уже и… и здесь… На нашем берегу! Мда-а-а, а сорока Цельзия не обманула… - забывшись, и уже размышляя вслух, произнёс Лузий, и услышав его несколько странную реплику, дукс ничего не понял и переспросил:
- Ты о чём, префект? Какая сорока?
- А-а, да, я та-ак… - не стал пояснять свои мысли Лузий. И тут же он добавил: - Зна-ачит они действительно прорвались уже и на наш правый берег. А какие они кастеллы взяли? Одна или две в их руках уже?
- Нет, пока что они взяли лишь одну кастеллу. Но наши продолжают биться с ними… Бьются отчаянно. Однако даки уже прорвались и на наш правый берег. Впрочем, их передовой отряд мы остановили. И даже, кажется, его окружили. Но некоторые лазутчики докладывают: Децебал, после того как уничтожил римский лагерь со всем его пяти тысячным гарнизоном, устроенный по близости от Сармизегетусы, теперь стягивает к столице все свои отряды. Со всего царства. И даже поговаривают, что к нему намерены присоединиться вскоре и его союзники…
- Кто? Неужели сарматы? Они уже всё позабыли?
Дукс отрицательно покачал головой.
- Нет, не сарматы.
- Ну а кто тогда? - переспросил Лузий.
- Это его союзники уже из северных племён (кельтских и праславянских). Так что скучать в ближайшее время нам не придётся…Начинается очень серьёзная заварушка, префект!
Квиет в ответ хмыкнул:
- Да-а у-уж, мы теперь точно не заскучаем…Даки нас уже давно на этой границе развлекают. О-ох и неспокойный у них оказался царь…
- Вот-вот!
Квиет ещё о чём-то подумал и тут же переменился в лице:
- А всё-таки мне кажется очень стра-ан-ным…
- Что? - переспросил дукс.
Лузий продолжил размышлять вслух:
- Децебал не какой-то там несмышлёный и горячий юнец, не сумасброд в конце-то концов, он же не только правитель, но и опытный воин. Ведь верно?
- С этим не буду спорить! - согласился дукс.
- Так почему тогда он напал на Дробеты, да ещё лишь частью, всего лишь одним отрядом, а остальные только готовятся вступить в схватку с нами, и только подходят к Сармизегетусе? На что он рассчитывал? А-а? Вот скажи?! А ведь первый удар должен быть не только неожиданным! Следует бить крепко. И наотмашь! Тем более для него же крайне необходимо разрушить наш Мост… до подхода всей нашей армии. Это сразу бы затруднило наше наступление на Дакию. Так что я Децебала не могу понять. Ну никак!
- Э-э, что-то значит задумал дакийский «лис»?
Квиет ничего не сказал в ответ.
Всё происходящее на этой границе для него было сейчас не логичным…
И очень странным.
То, что происходило в эти дни на Дакийской границе, не укладывалось в голове Квиета.
***
Лузию уже казалось, что он разучился удивляться. Но, нет! Всё самое главное ещё было впереди…
Бескрайние морские просторы с резвящимися и выпрыгивающими из воды дельфинами, громко кричавшие стаи наглых чаек и изумительная синева Срединного моря не могли не поразить его.
С купцом Теренцием Квиетом Лузий попал в Рим. И вот тут по началу Лузий пришёл в полное смятение и даже в настоящий шок. Такого громадного города он ещё не видел. А тогда надо заметить в столице великой Римской империи уже проживало больше двух миллионов жителей! Это каждый четвёртый житель Италии в этом городе обитал. И это был самый большой город на Земле! Следующие за ним по размерам Александрия Египетская, Антиохия, Сиань, Паталипутра и Селевкия-на-Тигре не дотягивали и до половины его жителей.
Лузию долго пришлось привыкать к этому колоссальному людскому муравейнику.
Позади, казалось бы, уже в далёком прошлом остались бескрайняя песчанная пустыня, провинциальная Цирта, Срединное море и… К тому времени Лузий уже перестал быть подростком. Он возмужал. И ещё как! Он теперь многим выделялся. И все стали обращать на него внимание. Потому что он сильно подрос, раздался в плечах и стал похож на атлета-олимпионика.
Привлекали внимание и его тёмная гладкая кожа, и безупречное телосложение. И чувствовалась в нём недюжинная сила. Против него мало кто мог теперь в единоборстве устоять.
Купец Теренций Квиет это тоже отметил и поэтому сделал Лузия своим телохранителем. Один из вышедших в отставку старых легионеров стал у Лузия учителем фехтования и начал его обучать владению различными видами оружия.
Лузий был усерден, да и в целом оказался способным к обучению, и уже вскоре овладел оружием, как самый заправский легионер. Он был силён, ловок и прекрасно сложен. К несчастью для сына вождя, а теперь уже раба на это обращать внимание стал не только его непосредственный хозяин…
Ещё нашлись посторонние глаза, которые стали засматриваться на Лузия… И они всегда горели призывным огнём.
Кто же это был, вы спросите?
Да всё дело в том, что уже вскоре положила глаз на Лузия и молодая супруга купца.
***
Если Лузий привлёк внимание к себе Теренция Квиета в качестве телохранителя, то супруга купца захотела молодого раба использовать совсем по другому назначению…
Купец был старше её почти на сорок лет и мало приносил ей радости в постели, и молодая и похотливая его супруга сразу же после замужества начала ему напропалую изменять.
И вот черёд дошёл теперь и до Лузия…
В тот раз Теренций Квиет поехал за оливковым маслом в Массилию, бывшую греческую колонию, которая располагалась на южном побережье Лугдунской Галлии. Дорога туда была не близкой, и он обещал вернуться только через месяц. Молодая супруга с радостью проводила старого муженька и тут же, как он переступил порог дома и скрылся из виду, начала усиленно обхаживать приглянувшегося ей раба. А надо сказать, что Теренций уже стал подозревать свою Аврелию в неверности и поручил именно Лузию проследить за её поведением. Так что Лузий-Мабуале оказался в очень непростом, и я бы даже сказал в щекотливом положении.
С одной стороны, он, войдя в доверие к хозяину, должен был отчитаться перед ним и рассказать, не изменяет ли ему жена, когда купец отсутствует дома, а с другой эта самая Аврелия уже не давала Лузию прохода.
То он должен был ранним утром принести ей в постель завтрак, то обязан был помочь примерить только что приобретённую новую тунику, хотя это положено было делать не ему, а рабыням, то ещё чего-нибудь могло молодой хозяйке в голову взбрести. Причём при Лузии она взяла за правило полностью оголяться. И делала это как бы невзначай.
Наконец, Лузий не выдержал и признался Аврелии, что именно ему поручил делать Теренций Квиет. Он этим самым хотел пресечь домогательства супруги купца, и её хоть как-то напугать и приструнить, но всё вышло наоборот…
Услышав признание Лузия, Аврелия всплеснула руками, запрокинула голову и безудержно и громко расхохоталась. Хохотала она долго и дело дошло даже до слёз.
Но вот хохот её оборвался, она вытерла тыльной стороной ладони свои слёзы и произнесла:
- Ну, надо же! А это очень забавно! Поручили козлу сторожить чужую капусту! Ну, ну… Ну, тогда, мой козлик, старайся, и сторожи… - И Аврелия задышала учащённо и, как бы случайно, оголила вначале одну свою соблазнительную грудь, а затем и вторую.
Что, что, а своим безупречно сложенным телом Аврелия гордилась, и она знала, что показывать соблазняемому. Груди у неё были действительно восхитительные. Они у неё сразу привлекали к себе внимание, так как были по-девичьи высокие и на ощупь упругие, а сейчас ещё и с набухшими от желания красными сосками.
- Ну всё ещё проще! Иди же ко мне, мой малыш…- завлекающе и прерывисто дыша, неожиданно произнесла молодая супруга купца. - И утешь меня… Утешь же поскорее!
Аврелия поманила Лузия к себе указательным пальчиком:
- Ну-у! И-и-иди же ко мне, и выполняй то, что я желаю! Как ни как, а я твоя хозяйка! И не смей перечить! Я и так из-за твоего упрямства потеряла целую неделю! - и Аврелия, нахмурившись, топнула своей изящной ножкой, которую тоже, как и груди, намеренно перед Лузием оголила почти до самого бедра. - Н-ну-у!.. Ид-ди ко мне! Я сгораю от желания… Не мучай же меня! – ещё более учащённо задышала развратница Аврелия.
- Госпожа, - попытался урезонить разошедшуюся Аврелию Лузий, - не делай этого! Не заставляй меня совершать преступление! Хозяин ни тебе, ни мне этого не простит! Ты ведь это знаешь!
Но уже вошедшая в раж Аврелия не унималась:
- Если ты не сделаешь того, чего я от тебя сейчас хочу… То тогда… То-огда я скажу мужу, что ты домогался меня. Даже, не-е-ет! Что ты снасильничал надо мной! Ну и сам понимаешь, что тогда с тобой станет… Так что выбирай. Ну-у! Не будь же мямлей! Действуй! Не становись тряпкой! Я жду…
Супруга купца по-прежнему была возбуждена и всё никак не унималась.
Видя, что у неё пока что ничего не получается, Аврелия решила тогда переменить тактику.
Она велела Лузию принести вина.
Он подчинился.
Когда вино им было принесено, она велела разлить его по кубкам.
- Будешь пить вместе со мной! - произнесла Аврелия, и велела Лузию осушить внушительный кубок залпом.
С непривычки Лузий быстро захмелел и отключился. А когда он пришёл в себя, то увидел, что лежит в постели вместе с молодой супругой купца. Аврелия была совершенно нагой и лежала рядом, положив голову на его грудь, и сложила ещё и ноги на него.
Лузий протёр глаза и попытался вспомнить, что же было после того, как он выпил третий или даже четвёртый кубок.
Тут проснулась уже и Аврелия.
Она сладко потянулась, и вполне довольная произнесла:
- А ты меня не разочаровал, мой дружок! Ты был хорош, хотя и изрядно захмелел. Я представляю каким ты будешь в постели на трезвую голову… Ну давай всё повторим с тобой? Доставь ещё удовольствие своей хозяйке? - и Аврелия обвила руками Лузия и прижалась к нему всем телом.
И тут уже Лузий не смог сдержаться…
Его как прорвало.
***
Теперь каждую ночь, а иногда и днём ненасытная Аврелия заставляла удовлетворять её плоть, и Лузий ей безропотно подчинялся. И если уж сказать честно, то молодой супруге купца удалось в тогда ещё юноше Лузии разбудить мужчину. Они с Аврелией предавались любви самозабвенно, и делали это по нескольку часов кряду практически каждый день. И Лузий не давал супруге купца покоя.
Месяц отсутствия Теренция Квиета по предположениям новоиспечённых любовников заканчивался где-то в конце недели, и поэтому они в ту ночь без каких-либо опасений улеглись на семейное ложе и занялись тем, чем привыкли заниматься в последнее время.
Лузий ласкал извивавшуюся от желания и уже стонавшую Аврелию, затем он поставил её в удобную для него позу, пристроился к ней сзади и принялся за дело… И тут за его спиной раздался истошный вопль.
Это неожиданно на несколько дней раньше вернувшийся из Массилии Теренций Квиет застал свою жёнушку с молодым негром! Да ещё в такой недвусмысленной позе! И Аврелии, и юноше негру явно было хорошо. И они определённо занимались прелюбодеянием уже не в первый раз!
Обезумевший от ярости и гнева, Теренций Квиет набросился на юношу с кулаками, ну а тот… защищаясь от налетевшего на него купца, несколько раз ударил его в ответ. И в итоге, третьим ударом Лузий сразил своего хозяина. Да так, что тот не только потерял сознание, а через некоторое время и отдал Олимпийцам душу.
Раба, который осмелился поднять руку на своего хозяина, ждала незавидная участь. Ну а если он, к тому же, убил хозяина…
То тогда этого раба предавали казни.
Причём его казнили самым лютым способом.
Обычно такого провинившегося раба, в назидание всем остальным невольникам, на городской площади прилюдно четвертовали.
Глава шестая
Двор в Ад Аквасах хотя и был достаточно просторным, но быстро заполнился алой воинов-перегринов, которые по команде префекта спешились.
Дукс распорядился накормить всех новоприбывших, включая и их коней, однако Лузий приказал не разбредаться никому и быть готовыми через пару часов вновь выступать.
Следовало спешить к Мосту. У префекта был чёткий приказ свыше. Он исходил от дукса и командующего уже пограничным округом всего Среднего Истра, включая и Дробеты-Трансмариски, и этот приказ предписывал але под командованием Квиета прибыть к мосту Аполлодора не позднее вечера.
К Лузию подошёл Дед, то есть старший декурион Цельзий. Квиет выжидающе посмотрел на него.
Цельзий переборол замешательство и сказал:
- Извини, префект, но у меня небольшое происшествие…
- Что у тебя случилось опять? - насторожился Квиет.
- Да-а, та-ак, один из моих воинов занемог…
- Что с ним?
- Захромал.
- Это кто?
- Масинисса.
- Ма-аси-инисса?!
- Я только сейчас это увидел, префект.
И действительно, уже вскоре Квиет в этом убедился.
Масинисса был самым молодым воином в але Лузия. И он стал заметно прихрамывать.
Префект подошёл к юноше-нумидийцу и обратился к нему:
- Что у тебя случилось?
Это был не обычный воин, а любимчик префекта, и Квиет этого не скрывал.
- А-а! Ничего страшного, префект… - ответил Масинисса, которому только на днях исполнилось семнадцать лет. - Просто я неудачно спрыгнул с коня и попал ногой в яму. И, кажется, немного подвернул ногу. Больно наступать теперь на эту ногу.
Лузий обратился к дуксу:
- Дружище, у тебя есть в кастелле какой-нибудь лекарь?
- Разумеется есть! – ответил тот.
- Пусть он осмотрит моего воина.
Дукс вызвал лекаря и тот уже вскоре появился.
Он увёл Масиниссу в сторону, усадил на топчан и внимательно осмотрел его вывихнутую ногу. Лекарь оказался неплохим, он уже вскоре выправил вывих юноше и что-то ему ещё порекомендовал, дал мазь, а затем приблизился к Лузию.
- Префект, - обратился лекарь к командиру алы, - у твоего парня ничего страшного, но ему бы дать пару дней отдыха… Чтобы по реже он наступал на повреждённую ногу. Может оставишь его в кастелле? До полного выздоровления…
Квиет посмотрел выжидающе на Масиниссу.
Тот отрицательно покачал головой:
- Нет, нет! Лузий, не оставляй меня в кастелле.
- Ты не хочешь этого?
- Не хочу! Я смогу и дальше вас сопровождать. Я буду с вами!
- Ну, хорошо… а твой вывих?
- У меня его уже почти и нет.
- Ты мне правду говоришь?
- Мне лекарь вставил сустав. И я буду впредь очень осторожен.
Лузий заколебался и посмотрел на лекаря:
- Ну, что скажешь? Он может нас всё-таки сопровождать?
Лекарь неопределённо развёл руками:
- Решайте уж как-то сами. Я своё мнение тебе, префект, сказал.
Масинисса так посмотрел на Лузия, что тот сдался:
- Ла-а-адно, так и быть, я заберу тебя. Только впредь будь поосторожней…
Обрадованный юноша отдал префекту честь и захромал к навесу, где его сослуживцы уже утоляли голод и жажду.
Дукс ненадолго отлучался куда-то, но когда вернулся, то был уже без доспехов и в одной тунике. Он тут же обратился с предложением к Лузию:
- Префект, о твоих воинах я, как видишь, уже побеспокоился, пойдём-ка ко мне, и там тоже подкрепимся… И по кубку хорошего винца с тобой пропустим. Есть у меня погребок. Специально его держу. Оценишь моё вино.
Лузий не стал возражать, и они прошли в помещение, где принимали пищу офицеры гарнизона. Там уже успели тоже накрыть стол.
Дуксу и Лузию прислуживали две рабыни. Кажется, это были фракийки. Они были вроде бы из местных.
Фракийки принесли жаренное мясо и местного довольно-таки крепкого и немного с кислинкой вина.
За обедом завязался разговор.
Лузий спросил у дукса:
- И давно ты здесь, на Дакийской границе, дружище?
- Да почитай уже седьмой год…
- Ну а вообще сколько служишь? – переспросил Лузий.
- Двадцать третий год.
- О-о-ого, это не мало…
- Почти всю сознательную жизнь.
- Так тебе выходит немного осталось до отставки?!
- Ты прав! Всего-то два, нет, два с половиной года. Дни уже до неё считаю!
- А раньше, где пришлось послужить?
- Где только я не побывал?! - ответил дукс. - И на Германском лимесе служил…И в Британии, где пришлось отражать набеги диких пиктов… И даже на Востоке служил…
- А скажи поточнее, где именно на лимесе ты служил?
- Поточнее?
- Да!
- На Декуматских полях…
- Знаю, знаю! - оживился тут же Лузий. – Знакомые всё места… И я провёл там не один год. Как мы с тобой там не встретились?!
- Ну, как видишь, не получилось… А ещё я послужил и в гарнизонах на Востоке, у самой границы с Парфией… И там довелось прослужить не один год.
- Ну и где было тяжелее всего?
- А везде было не мёд!
- Но хуже всего всё-таки где?
- Наверное, здесь. На границе с северными варварами.
- Почему?
- Они, префект, какие-то особенные… Они откровенно тебе скажу: какие-то без башенные что-ли! И совершенно не боятся смерти!
Лузий допил вино и ещё задал вопрос:
- А знаешь, я вот хотел спросить… Ну ты не обидишься?
- Что я, баба какая-та?! Спрашивай. Не обижусь.
- Хорошо… А это кто тебя так «украсил»? От кого ты такой «подарок» заполучил? - и Лузий кивнул головой на страшный и очень глубокий шрам на лице дукса, который из-за своей глубины так по-настоящему и не зарубцевался, и навсегда обезобразил коменданта крепости-кастеллы.
- А-а-а, ты про это?! - и дукс инстинктивно потёр шрам. - Это «подарочек» от одного сарматского воина…
- И когда и где это случилось?
- Случилось это несколько лет назад. Когда пришлось усмирять западно-сарматское племя язигов.
- То есть в Панонии?
- Ну, да, здесь рядышком, в соседней провинции. Ты же знаешь, язиги, как и все сарматы, больше предпочитают луки или на худой конец сариссы (длинные копья), но тут дело дошло у нас и до ближнего боя с ними. Рубились мы с язигами с небывалой яростью. Несколько часов пришлось отбиваться от превосходящего отряда варваров, который напал на нашу центурию из засады. Мы тогда были на марше и даже не успели выстроиться в боевой порядок, наступила суматоха, каждый уже защищался как мог, и бился только за себя, и почти всех наших язиги тогда положили в землю. Из центурии осталось в живых лишь горстка. Пять-семь легионеров. Точно и не припомню. Я уже готовился принять смерть, но на наше счастье подоспела подмога и мы кое как, но сумели отбиться. Пять месяцев затем я пролежал в лазарете, думал уже не оклимаюсь, не поднимусь, или лишусь глаза и буду каким-нибудь циклопом, однако… Тьфу-тьфу-тьфу! Обошлось! Слава Олимпийцам и Юпитеру Капитолийскому! Так что я сумел вернуться в строй! Вообще, из легионеров доживают до почётной отставки немногие. Только каждый третий-четвёртый. Вот я и надеялся, что попаду в число этих счастливчиков… И тут на тебе! Новая война! Всё этому проклятому Децебалу неймётся… И всё-то он в наш курятник норовит залезти!
Лузий и дукс ещё долго вспоминали службу каждого, где и как им обоим пришлось послужить, у каждого из этих воинов за плечами было немало стычек, и даже крупных битв с варварами, но время пришло отправляться дальше.
Когда Квиет вышел во двор, многие воины из его алы уже были готовы выступать.
***
Вначале наказали жену Теренция Квиета.
Её бичевали, клеймили как обычную блудницу, и после этого отправили в грязный легионный лупанар (так в империи назывались публичные дома), куда-то далеко на Восток, кажется в Каппадокию.
Лузий о похотливой Аврелии после всего случившегося ни разу и не вспомнил, он переживал за себя и готовился к худшему...
Но на его счастье, так совпало, что в тот день, когда назначили суд над ним, наступили празднества… В Риме их было очень много. И в календаре числом они доходили до ста.
Однако же эти празднества были особые…
Назывались они Сатурналиями.
***
Раз в году именно в Сатурналии хозяева менялись положением со своими рабами. Рабы получали на непродолжительный срок (обычно на три дня) права свободных, а их хозяева должны им были во всём угождать и исполнять все их желания. Даже приносили им праздничные блюда и убирали за своими рабами постель.
А ещё в Сатурналии запрещалось предавать казни даже особо провинившихся рабов.
И потому Лузий избежал самого страшного - четвертования.
Но его всё же, в наказание за убийство уважаемого римского гражданина, отдали в гладиаторскую школу.
И он по любому должен был искупить свою вину собственной кровью.
Глава седьмая
Уже через полтора месяца Лузий вышел впервые на арену. Ну и опасной для него сценой стал цирк Флавиев, который только что был отстроен (это оказался нынешний Колизей).
Этот крупнейший в империи цирк, захватывавший дух своей грандиозностью и вмещавший свыше пятидесяти тысяч зрителей, заложили при Тите, а окончательно достроили при Домициане. Располагался он у подножия холма Малый Целий.
Вообще-то, если быть поточнее, то это выдающееся по своим размерам и красоте сооружение находилось у подножия сразу нескольких холмов: Палатинского, Эсквилинского и Целия, и построили его Флавии после успешного подавления восстания в Иудеи и сожжения Иерусалимского храма. Десятки тысяч обращённых в рабов и привезённых из-за моря иудеев, возводили его, и многие из них, не выдержав изнурительного труда, испустили дух и полегли костьми на этой стройке. Поговаривали что при строительстве цирка Флавиев погибло не меньше семидесяти тысяч иудеев.
Но и участь Лузия была немногим лучше, чем у этих иудеев. Полтора года Лузий на празднествах и просто в выходные дни развлекал римскую аристократию и плебс, проливая и свою, и чужую кровь.
Лузий уже и не помнил сколько же раз смерть подбиралась к нему, была рядом, заглядывала призывно в глаза, настойчиво звала за собой и казалось вот-вот должна была завладеть его телом.
***
В тот раз обнародовано было очередное распоряжение римского магистрата: «… В цирке Флавиев, в честь праздника Цериалия, посвящённого богине плодородия Либере, будет даваться новое представление, на котором гладиаторы должны были заменить охотников-бестиариев, обычно выступавших на пару с дикими зверями. Впрочем, прежде зверям дозволялось «казнить» бунтовщиков, которых пригнали с Востока, из Киликии и Сирии.»
Ну а вот эти самые бунтовщики оказались очень даже специфическими и необычными…
Как выяснилось, они бунтовали не из-за каких-либо притеснений, не из-за самоуправства наместников Тарса и Антиохии, которые могли в чём-то ущемить их права, или из-за поднятых в позапрошлом году налогов, а всё свелось лишь к тому, что они в открытую отказались почитать божественную сущность принцепса и не стали признавать могущества Олимпийских небожителей.
Это были смутьяны, которые имели дерзость провозглашать, что миром правит не Юпитер Капитолийский и не прочие Олимпийцы, окружившие престол Громовержца, а какой-то странный и непонятный бог, который несколько десятилетий назад, в правление принцепса Тиберия, как разбойник принял позорную смерть и был распят на кресте.
Все римляне подобных бунтовщиков почему-то не переваривали и больше всего ненавидели. Квириты обзывали их по-всякому, но чаще – называли их проклятыми «единобожниками» … Или же в последнее время всё чаще стали называть «христианами».
Однако Лузий с этими единобожниками-христианами ещё ни разу не сталкивался.
И вот впервые в цирке Флавиев сейчас он их увидел своими глазами.
***
Единобожников выводили на арену цирка не толпой, а гуськом.
Вид у этих смутьянов был на самом деле довольно-таки жалкий.
Уже на арене цирка их освободили от пут.
Со звоном на землю упали вначале цепи, сковывавшие так называемых «христиан», затем с глухим стуком упали колодки, стягивавшие у некоторых из них шеи.
И вот заскрежетали проржавевшие запоры железных клетей, расположенных под Южной трибуной. Эти массивные клети так были устроены, что они круто уходили под самую трибуну со зрителями.
Наконец-то, клети приоткрылись…
Шум трибун начал постепенно стихать.
Из-под противоположных боковых трибун появились полуголые рабы-эфиопы.
Стараясь держаться на безопасном отдалении, гортанно и тревожно крича на непонятном наречии и покалывая крюками, концы которых раскалили на огне, они начали выгонять на арену…
Это оказались львы.
Огромные ливийские хищные кошки.
Они были гривастые. С шерстью от буровато-коричневого до рыжевато-ржавого оттенка.
Лузий их уже видел у себя на далёкой родине. Такие звери водились по берегам Ленивой реки, а также они встречались и к северу от неё, в бескрайней саванне.
Этих львов, по высочайшему указанию Домициана, который день по-настоящему и не кормили, а в последние дни их даже морили голодом - лишь только три раза на дню утоляли их жажду. И вот, раненные (ведь крюки, которыми в них усиленно тыкали, оставляли следы), и, к тому же, ещё и голодные, они озирались по сторонам.
Рык львов поначалу был приглушённым. Потому что в первые мгновения живое пёстрое море, рёв вновь оживших трибун, и десятки тысяч римлян, не могли не напугать царей ливийской саванны. Львы даже поначалу и не обратили внимание на толпу приговорённых. Которая была серой, безликой и по большей части неподвижной.
Ну а что же в это время делали приговорённые?
Как они реагировали на всё происходящее на арене и вокруг неё?
Приговорённые к смерти христиане были из самых разных мест: из Сол, Элаевсы, Малл и Тарса, из Исс, Антиохии и Апамеи-Эпифании. В рванных и грязных лохмотьях, больше обнажавших, чем прикрывавших тела, испещрённые ссадинами и синяками (от ушибов и побоев), крайне измождённые, увидев львов, некоторые из них с ужасом, дрожа, а другие, казалось, равнодушно-спокойно, стали ожидать приближение смерти.
Смерти, которая была уже для них неотвратимой.
Кто-то из первых рядов христиан запел гимн.
Вскоре этот гимн подхватили почти все приговорённые.
Пели они его поначалу негромко и неуверенно, но затем уже более дружно, и кажется на арамейском языке.
Лузий не знал этого языка, но это скорее всего был религиозный гимн. И в нём они прославляли своего «Распятого на кресте». Они жаждали уже вскоре с ним встретиться на небе.
Среди христиан оказались не только мужчины. В толпе приговорённых находились и старики, и женщины, и даже были подростки и совсем малые дети. Последователи «Распятого» начали опускаться на колени. Один за другим.
Кое кто из них уже возносил к небу руки и усердно начал молиться.
Рядом с Лузием стоял не менее могучего телосложения негр Кварт. Нахмурившийся, и не глядя на своего товарища Лузия, он негромко произнёс:
- Про этих смутьянов чего только не говорят, но я вот смотрю на них сейчас и что я вижу?.. Они ведь такие же, как и мы. Они не рогатые! И у них нет хвостов! Они обычные люди, и лишь заблуждаются. Они верят в ослиную голову (первых христиан, в частности, обвиняли в том, что они якобы поклонялись ослиной голове, и ещё много других небылиц про них сочинялось). Ну и что? Ну и зачем же за эти глупые заблуждения их так наказывать? Отдавать на растерзание и съедение хищникам…Тем более не жалеть и малых детей…Среди них же есть и совсем крохи!
- Не наше это дело, - сухо ответил Кварту Лузий и покрепче сжал рукоятку меча.
После того, как львы расправятся с христианами, предстояло уже гладиаторам расправиться с этими львами, ставшими по воле надсмотрщиков - людоедами.
***
Львы бездействовали долго и потому с трибун послышались свист, топот ног и возмущённые крики. Надсмотрщики эфиопы, услышав это, отбросили свои длинные крюки и схватились по подсказке зрителей за бичи. Бичи у надсмотрщиков были непростые, а делались из полос кожи и прошиты были медными нитями.
Такие бичи назывались тогда «скорпионами».
Руки, играющие мускулами, тёмными крыльями взвились вверх. Щёлкнули бичи «скорпионы». Щёлкнули ещё раз.
И ещё.
Взвыв от боли, и взъярившись, львы кинулись прочь от эфиопов и тут только они обратили внимание на толпу приговорённых, находившуюся на противоположном краю арены.
И тут уже львы метнулись к толпе.
Они стремительно стали приближаться.
С трибун сразу же послышались крики:
- Хватайте!
- Хватайте христиан!
- За подол их!
- Душите!
- Рвите их на части!
- Эй-ял-ла!!!
(«Эйялла», - это был один из торжествующих криков греческих и римских воинов, шедших во время битвы в атаку, - прим. Авт.)
Лузий невольно покосился влево. Туда, где над Парадными воротами, в особом ложе под роскошным балдахином, в окружении сенаторов и весталок (жриц-прорицательниц), сидел принцепс.
Это был Домициан Флавий.
Высокого роста, с заметной плешиной, изрядно уже обрюзгший, он щурил свои близорукие глаза и надменно смотрел вниз на арену. Домициан облачён был в тунику из серики (китайского шёлка, стоившего тогда в Риме баснословные деньги), которая едва не рвалась от его внушительного брюха. Поверх туники на нём был пурпурный плащ. Все пальцы у него были украшены ослепительными перстнями, а на голове красовался лавровый венок. Словно бы принцепс был триумфатором или олимпионником.
Домициан этот венок никогда не снимал. Однако все знали, что этим венком он прикрывал свою изрядную плешь.
Последний из Флавиев иногда поворачивался к супруге, сидевшей с ним рядом, наклонялся к её уху и что-то ей весело говорил. По всей видимости, он расхваливал ей предстоящее зрелище, то есть публичную казнь христиан.
Именно Домициан изобрёл для них такую казнь, и этим он сейчас откровенно бахвалился.
Немного расскажу о супруге Домициана, о Домиции Лонгине…
Это была очень знатная римлянка. Она слыла одной из первых красавиц Вечного города. Но насколько она была безупречно красива, настолько же была и порочна. По всему Риму ходили слухи о её бесчисленных интрижках, однако Домициан Флавий упорно не хотел в эти слухи верить. И так продолжалось до поры до времени.
А львы уже были совсем рядом с христианами.
Вот один из львов, самец, и для ливийской породы очень крупных размеров, с удивительно длинной, всклокоченной гривой, вырвался вперёд. Сделав протяжный, отвлекающий круг, он подскочил к толпе…
Спина у него изогнулась.
Последовал прыжок.
И после него из толпы христиан была вырвана женщина.
Первая жертва дико закричала.
Крик её уже через несколько мгновений перешёл в какой-то нечеловеческий, прерывистый визг. И затем она затихла. Так и не помог ей её «единственный бог», её «Распятый на кресте в Иудеи».
Подмяв под себя жертву, придавив её своим мощным телом и раскрыв пасть, лев обнажил свои кинжалы-клыки. Затем издал победный рык.
Удар лапой. Второй удар…
И визг жертвы окончательно оборвался.
Львиная грива накрыло лицо жертвы с распущенными волосами. Тонкие, нервные пальцы, хватавшие судорожно гриву, разжались. Рука упала.
В наступившей тишине явственно послышался хруст. Это были переломаны позвонки женской шеи. И лев начал разрывать свою жертву на куски, чтобы её было легче ему заглатывать.
От увиденного кровавого действа трибуны ещё громче взревели:
- Наддайте христианам!
- Ра-а-асправьтесь с ними!!
- Не жа-а-алейте христиан!!!
- Дави-и-ите их!!!
- Рви-и-ите их на куски!!!
- Эй-ял-ла!!!
Уже не кружась, не пытаясь скрывать свои намерения, поняв, что это уже и излишне, львы кидались на приговорённых. Лапы львов напрягались, от утоптанного песка арены пружинили.
Пружинили уже легко…
Полёт.
В полёте новый рык. Свирепый и ещё более грозный.
И… когти хищных кошек выпущены.
И новая жертва вырывалась из толпы христиан.
Всё более и более свирепея, львы крушили несчастных. Валили их. Сбивали на землю, перегрызали им горла, разбивали головы, отрывали руки и ноги, на части разрывали тела. И толпа христиан превращалась постепенно в кровавое безжизненное месиво.
Лузию от происходящего стало не по себе. Но он постарался себя взять в руки.
Нельзя было показывать слабость.
И он ещё крепче сжал рукоятку своего меча.
***
Несколько приговорённых христиан попытались отбиться от нападавших хищников, но было уже поздно им это делать. От крови львы совсем рассвирепели. Их уже ничто не могло остановить.
Уже всё меньше и меньше христиан оставалось на арене…
Вот их оставалось уже сто…
Семьдесят…
Пятьдесят…
Уже их вскоре было всего-лишь двадцать…
И они жались к друг другу, не зная где же найти спасения.
Наконец, почти все христиане рассвирепевшими хищниками были умерщвлены. Последние вопли и стоны умолкли.
И вот ту-ут…
Раздался плачь.
Да-да-да! Лузий не ослышался.
Раздался плач. И не на трибуне он раздался, а на окровавленной арене.
Поразительно! Лузий не мог поверить своим глазам. Закрыл их. Открыл вновь.
Видение не исчезало…
То ли насытившись, что ярость у них была уже позабыта, то ли боги Олимпийцы сжалились над несчастными и внушили это, а может и «Распятый на кресте в Иудее» всё-таки помог, но львы попятились и как будто по чьей-то команде свыше отступили.
Из кровавого крошева тел с колен поднялись девочка и мальчик. Им было примерно лет по семь-восемь. Они плакали навзрыд и обнимали друг друга. И дрожь у них была видна во всех членах. Их лица были искажены от безмерного страха. И ещё их лица были перепачканы слезами и кровью.
Ну а рядом…
А рядом уже тихо, удовлетворённо урча, расхаживали присмиревшие ливийские львы.
Некоторые из них, позёвывая сытно, опускались на красный от крови песок и закрывали глаза. Окровавленные львиные морды опускались на лапы. Звери даже переставали бить хвостами по песку. Хвосты, переходившие в кисточки на конце, лениво распрямлялись и замирали. Некоторые львы впадали в дремоту.
Они присмирели.
Потому что насытились уже христианами.
***
Всеобщее удивление на трибунах прошло.
Лузий знал, что последует дальше. Ему ли не предвидеть, как поступят жестокосердные и безжалостные квириты (римские граждане)?
Трибуны вновь засвистят, зрители начнут кричать и топать ногами, и эфиопы заставят подняться львов, и уж тогда…
Лузий всё это уже быстро просчитал в уме и быстро принял решение.
Он выхватил из ножен меч, и, не дожидаясь приказа десигнатора-распорядителя, который должен был вести это жестокое представление, выбежал на арену. Не поняв ничего, за ним последовали и остальные гладиаторы.
Гладиаторы, как и полагалось им по сценарию, только чуть раньше напали на вроде бы уже успокоившихся и насытившихся человеческой плотью львов.
Вскоре всех львов перебили.
Мальчик и девочка, которые чудом остались в живых, были братом и сестрой. Девочку звали Дарой, а мальчика Масиниссой. Они были дочерью и сыном Захии, рабыни нумидийки, принявшей совсем недавно христианство в киликийском городе Элаевсе, и которую первой загрызли на арене цирка Флавиев рассвирепевшие и голодные львы.
(Продолжение следует)