Москва. Октябрь. Год тысяча девятьсот девяносто первый.
Когда ты слишком долго смотришь в бездну, она начинает тебя узнавать. А если ты ещё и майор КГБ она записывает тебя в штат.
Промозглое утро. Запах мокрого асфальта, сквозняки под шинелью, и тишина в коридоре на Лубянке, в которой ты различаешь каждое покашливание, как по сигналу тревоги.
Меня вызвали «наверх» без объяснений. А это в те дни значило одно: либо наградят, либо сотрут.
Я шёл по пустым коридорам, каждый шаг отдавался эхом в голове. За спиной десятилетие службы, бесчисленные дела, вещи, о которых не принято было говорить даже в церкви. Особенно в церкви.
Открываю дверь. За столом сидит Михаил Сергеевич. Не в телевизоре. Настоящий. С живыми глазами и усталостью на лице, будто его уже сняли, но об этом пока никто не сказал.
Владимир Борисович, садитесь.
Голос у него был сухой, как ноябрьские листья. Я сел, не сводя взгляда. Он не тянул.
Мне нужен человек, которому я могу доверять.
В вашем положении это, должно быть, редкость, сказал я. И пожалел сразу же.
Он не обиделся. Улыбнулся устало, почти по-человечески.
Ельцин, начал Горбачёв, набирает силу. Быстро. Чересчур быстро. Не верю, что только лозунгами. Его люди… они проводят странные собрания. По ночам. В местах, где мы раньше держали спецобъекты. Под Москвой. В Свердловске. В Новгородской области.
Я молчал. Такие разговоры обычно вели тихо, за сто граммов, а не в кабинете с портретом Ленина.
Вы ведь были на Семипалатинске? спросил он внезапно.
Я кивнул.
Был. И после этого спал плохо лет пять.
У нас есть данные, продолжал он. Сведения. Лаборатории, старые архивы… Всё, что мы закрыли. Они к этому вернулись. К кое-чему... древнему.
Он встал, достал из сейфа папку. Тонкую, будто не успела обрасти документами.
Открыл и я увидел фото. Ночное. Трое мужчин в белых одеждах, лицо у одного скрыто капюшоном. Лес. Круг из соли. На земле символ. Не пентаграмма, не православный крест. Что-то архаичное, будто выцарапанное из сна первобытного шамана.
Это не постановка? спросил я.
Если бы. Эти фото с объекта "Лесная тень". Подмосковье. Заброшенная база. Сорок лет назад там пытались взаимодействовать с... ну, не с радиоактивными частицами, скажем так.
И при чём тут Ельцин? наконец спросил я.
Его охрана. Его ближайшие. У нас есть прослушка. Отрывки разговоров. Слова, которых нет ни в одном справочнике. Обряды. Подношения. Молитвы не нашим богам.
Он положил папку мне на колени.
Если страна сейчас треснет, если народ окончательно поверит в мессию с Урала она развалится. У нас остался месяц, два максимум. Найдите, что они делают. И если сможете остановите.
Я молчал. Потому что знал: отказывать здесь не принято. Особенно когда речь идёт о выживании чего-то большего, чем просто государства.
Вы же не верите в магию? усмехнулся он.
Я верю в странные совпадения, ответил я. И в то, что у власти всегда кто-то платит за успех.
Пока я уходил, в голове уже складывалась карта. Люди, связи, бывшие лаборатории.
Дело пахло не просто оккультизмом это было нечто иное. Не шоу, не цирк.
Что-то спящее… снова шевелилось.
Первым, к кому я поехал, был Багров. Аркадий Алексеевич. Бывший кэгэбэшник, архивист по старым делам. Он держал в голове пол-Москвы, а в подвале вторую половину. С годами он стал как старая фотоплёнка: выцветший, но хранящий яд.
Жил он неподалёку от Химок, в бывшем доме для офицеров, где ещё пахло табаком и нафталином.
Он открыл мне сразу, с подозрением, но без враждебности.
Серёгин? А я уж думал, не доживу, буркнул он.
Не радуйся раньше времени, Аркадий. У меня к тебе вопрос. Один из тех, которые лучше не задавать по телефону.
Он пустил меня, и мы сели на кухне. Самовар, ржавый подоконник, занавески с пыльными петухами.
Ты ведь слышал о проекте "Молот"? начал я.
Он вздрогнул. И, не отвечая, налил себе.
Значит, опять копают под мрак, сказал он, глядя в окно. А я-то думал, эпоха кончилась.
Это не мы. Это они. Новые. Ельцин и его ребята.
Он резко посмотрел на меня.
У них доступ? К базам?
Похоже. Через старых генералов. Или… с кем-то заключили договор.
Багров замолчал. Потом встал и достал из шкафа старый картонный ящик.
Ты просил не говорить по телефону. Так вот: эти записи нельзя держать в квартире.
В ящике были аудиоплёнки. С маркировкой: "двенадцать", "двадцать три", "сорок один".
Это из Звенигородского полигона, сказал он. Там, где проводили эксперименты с голосовыми структурами. Считалось, что определённый набор звуков влияет на восприятие реальности. Мы тогда считали, что это просто психотроп. Но потом…
Он умолк. И добавил:
Один из учёных там… исчез. На глазах. Оставил после себя только тень на стене. Как в Хиросиме.
Я взял плёнки.
Ты думаешь, это связано?
Я думаю, сказал Багров, глядя мне в глаза, что если они нашли старые формулы, если запустили "звук", то страна может и не развалиться. Она просто станет другой. Снаружи та же. А внутри… бездна.
Я вышел в ночь, с ящиком в руках, и впервые за долгое время мне стало по-настоящему холодно.
Как будто кто-то уже начал слушать эти плёнки.
И кто-то начал отвечать.
В метро ехать с ящиком магнитных плёнок было глупо. Я это знал. Но интуиция не наука. Она или есть, или ты уже труп.
В вагоне пахло мокрым шерстяным пальто и кислым потом. Люди сидели молча, каждый в своей воронке. Лишь один старик внимательно смотрел на меня. Очень внимательно.
Я не выдержал и ответил взглядом.
Он усмехнулся и сказал, почти шёпотом:
Не всё, что слышишь, стоит слышать. Особенно если включил сам.
Я хотел было пересесть, но тут состав встал в тоннеле. Свет мигнул, и на секунду я остался в полной темноте.
Когда лампы вновь зажглись, старика уже не было. Просто исчез. Ни двери не открывались, ни шага не слышно.
А я держал коробку крепче, чем свою жизнь.
Квартира на Малой Ботанической встретила меня холодом и тревожной тишиной.
Ира с Русланом уехали к её сестре. Это была наша неписаная договорённость если дело пахнет серой, они исчезают с радаров.
Только чайник, только настольная лампа, только я и ящик с плёнками.
Поставил первую. Хрип. Щелчок. Потом... тишина. Долгая. И вдруг голос.
Женский. Хриплый. Будто из-под земли.
«Внутри речи форма. Внутри формы сила. Убери слово и ты сломаешь границы».
Слова шли будто в обход уха. Я слышал их не только в комнате они как будто были внутри меня. Внутри стен.
На мгновение мне показалось, что книжная полка дрогнула. Что окна покрылись испариной изнутри.
Я выключил магнитофон. Сел. Закурил.
Почувствовал, как кровь в висках пошла вспять.
Наутро поехал в Институт спецпсихологии, где работал мой старый знакомый доктор Эмиль Шаталов. Мы с ним пересекались на одной из операций, когда в одной психиатрической клинике под Казанью персонал начал массово видеть одни и те же сны.
Доктор Шаталов не верил в души, но прекрасно знал, как легко её сломать.
Он встретил меня в коридоре, без халата, с чашкой холодного кофе и глазами, в которых было что-то давно недосказанное.
Ты снова в этом? спросил он без приветствия.
Последний раз, ответил я.
Я поставил коробку на его стол, вытащил плёнку.
Это "Молот", сказал я.
Он замер. Потом кивнул и прошептал:
Я думал, всё сожгли.
Он поставил плёнку на свой аппарат. Надел наушники. И через тридцать секунд резко снял их.
Чёрт.
Что?
Это не просто звук. Это… как будто слова идут в обход ушей. Прямо в подкорку. Я чувствовал, что начинаю видеть, как произносятся эти фразы. Как будто кто-то стоит за спиной и шепчет, но ты не оборачиваешься, потому что знаешь: там никто не должен стоять.
Я молчал. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул и сказал:
Эти записи не просто опасны. Они могут быть вирусом. Информационным. Как концепт, от которого мутирует сознание.
Ты думаешь, это связано с ростом влияния Ельцина?
Он усмехнулся.
Думаю, что его окружение нашло способ усилить внушение. Вербальный код, который работает вне логики. Это не мистика. Это старше её. Это как ритуал, встроенный в речь. Он не требует веры. Он работает просто потому, что ты услышал.
Вышел я от него с тяжестью, как после исповеди без отпущения.
Шёл по улице, и вдруг увидел, как мужчина в сером пальто в упор на меня смотрит. Потом разворачивается и уходит за угол.
Через минуту ещё один.
Третий на остановке.
Следят.
И не свои.
Вернувшись домой, я нашёл под дверью бумажный конверт. Без имени. Внутри фотография. Старая. Выцветшая.
На ней церковь. Уральская архитектура. А рядом трое. Один из них Борис Николаевич. Молодой. В военной форме. Смотрит в сторону.
А у него в руке книга. Не военная, не партийная.
На обложке символ. Такой же, как на том снимке Горбачёва.
Я перевернул фото. На обороте надпись: «Смотрящий на камень. Свердловск. Год тысяча девятьсот пятьдесят седьмой».
Что за камень? Почему «смотрящий»?
Ответ мог быть только один Свердловск. Где всё начиналось.
Я позвонил в Управление. Попросил транспорт, прикрытие, документы.
Ответ был коротким: «Слишком высоко. Без шума. Сам».
Вечером я сидел на кухне. Ветер бился в форточку.
Я достал магнитофон и включил вторую плёнку.
Сначала треск. Потом шорох. А затем…
…пение.
Голос был женский, высокий. Мелодия простая, но неузнаваемая. Будто её пели до появления народных напевов.
От неё мутнело в голове. Я вдруг понял: голос не записан. Он идёт прямо сейчас.
Я выдернул шнур.
В комнате стало очень тихо. Даже слишком.
Я поднял глаза и на стекле, в отражении, увидел, как кто-то стоит за моей спиной.
Обернулся пусто.
Только книжная полка и тень от лампы.
Но я знал: с этого момента, назад дороги нет.
Я прикоснулся к чему-то, что не просто связано с властью.
Я прикоснулся к власти, которая не нуждается в людях вообще.
Я добирался до Свердловска двое суток через Казань, с пересадками и проверками. Лететь было нельзя: слишком много внимания, а это дело не терпело чужих глаз. Даже свои могли стать чужими.
Багаж был прост: два сменных комплекта, диктофон, документы прикрытия и плёнки те, что Багров велел сжечь, но я упрямо таскал с собой, как икону сомневающегося святого.
Свердловск встретил меня пасмурным утренним светом, запахом угля и щелчками шпал. Станция почти не изменилась с тех времён, как я был тут в семьдесят девятом, по линии расследование утечки в оборонной промышленности. Тогда город казался серым. Теперь он был мертвым.
Я поселился в гостинице «Исеть». Окна выходили на реку и заброшенный склад. Рядом бывшая часть ВЧ восемьдесят четыре пятьдесят два, где, по слухам, в пятидесятых велись испытания по «экспериментальному управлению сознанием». Тогда всё это называлось по-другому «энцефалонный вектор». Слова меняются, суть нет.
Первым делом я направился в архив управления внутренних дел. Старый знакомый, капитан Шепелев, давно списанный за «подозрительное рвение», теперь заведовал этим кладбищем бумаги. Когда он увидел меня, лицо у него вытянулось, как у человека, услышавшего своё погребение на плёнке.
Живой? спросил он.
Пока. Мне нужны дела за тысяча девятьсот пятьдесят седьмой. Всё, что касается Лесного округа, объекта номер двадцать семь и некоего «камня».
Он долго смотрел на меня. Потом сказал:
Если я тебе всё это найду ты меня вычеркнешь из этой истории. Как будто меня никогда не было.
Я кивнул.
Спустя два часа он принёс три папки. На обложке номера без названий.
Внутри: протоколы допросов, телеграммы, письма. Всё выцвело, но основное можно было разобрать.
Суть была такой: в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году группа офицеров, находившихся на службе в некоем уральском объекте, заявила о странных «визуальных явлениях» возле каменной глыбы, найденной вблизи местной деревни. Глыбу отвезли на базу, обложили свинцом. Через три дня трое дежурных сошли с ума. Один исчез. Второй начал говорить на неидентифицированном языке. Третий покончил с собой, выцарапав на груди символ тот самый, из фото Горбачёва.
Проект закрыли. Базу законсервировали.
Но в одной из телеграмм было кое-что интересное: "Отправить молодого замполита Е. Б. проявляет интерес к фольклору местных. Верит, что камень связан с легендой о Говорящих Без Языка. Пусть ведёт наблюдение под прикрытием агитационной работы."
Инициал Е. Б.
Год совпадает.
Это был Борис Ельцин.
Я вышел из архива, словно облитый снегом. В голове вертелось только одно: он был там. Он видел. Возможно участвовал.
И теперь, тридцать лет спустя, его окружение роется в тех же руинах. Не от страха. От уверенности, что там сила.
Следующей точкой стал посёлок Чёрная Знаменка. Тридцать километров от города. По легендам проклятая зона.
Таксист отказался ехать, сказав:
Я туда больше не суюсь. Последний раз, когда вёз людей машина заглохла, один из них пропал, а другой... с тех пор в дурке.
Пришлось брать «Жигули» у местного участкового.
На входе в посёлок знак с названием, изъеденный ржавчиной. Дома пустые. Доски на окнах. На стенах вырезанные символы, как ножом.
И только в одном доме следы жизни: тёплая печка, недавно вскрытая консерва, дымок.
Я постучал.
Открыла женщина лет семидесяти. Костлявая, с глазами как ножницы.
Что вам? резко.
Я по поводу камня. Того, что из леса забрали в пятьдесят седьмом.
Она замерла. Потом сказала:
Идите. Если не хотите, чтобы вас начали помнить те, кого уже не помнит никто.
Я из Комитета. Мне нужно знать, что здесь происходило. Тогда. И сейчас.
Она молчала. Потом открыла дверь шире.
Тогда входите. Но чай пить не станете. Не успеете.
Её звали Феврония Васильевна. Родом отсюда. Единственная, кто остался. Остальные уехали. Или исчезли.
Она рассказала:
Камень стоял в лесу с покон века. Старики говорили упал с неба. А потом, когда война началась, рядом лагерь поставили. Там люди пропадали. А дети начинали рисовать один и тот же знак. Даже те, кто писать не умел.
А в пятьдесят седьмом пришли «в погонах», обвели всё солью, камень закатали, вывезли. И с тех пор всё пошло. Ночами слышно, как кто-то говорит, но слов не разобрать. Песни... чужие.
А недавно снова приходили. Уже не в погонах. В костюмах. Молча. Смотрели на землю. И пели без рта.
Вы их видели?
Нет. Но знаю, когда они рядом. Вся печь тухнет, даже если жар был. А зеркало мутнеет.
Я вышел из её дома ближе к ночи. Воздух был как в коробке с мертвецом плотный и неестественно тёплый.
В лесу мелькали тени. Ветки не шевелились от ветра, а как будто от чего-то, проходящего сквозь.
Я вернулся в машину, сел. Завёл мотор.
И тогда в зеркале заднего вида увидел лицо.
Мужское. Чужое. Без губ.
Только глаза и они смотрели не на меня, а через.
Развернулся. Никого. Ни в машине, ни снаружи.
А в бардачке кассета.
На ней маркером: «Ночь двадцать третья. Голос кандидата».
Дорога обратно заняла почти сутки. Я ни разу не сомкнул глаз. Кассета, найденная в бардачке, лежала у меня в кармане, будто кусок урана. Включать её я не решился ни в дороге, ни в гостинице. В Москве слушать было безопаснее. Относительно.
Утро встретило меня мокрым снегом и коротким звонком в служебную квартиру. Голос был женский, ровный:
Майор Серёгин? Мы хотим напомнить, что в стране меняется воздух. Люди, не умеющие дышать им исчезают.
И трубку повесили.
Номер был московский. Без возможности перехвата подделанный сигнал.
Я позвонил в Центр. Но никто не ответил. Ни дежурный, ни Куприянов, ни даже архив.
Всю систему словно отключили, как ненужный аппарат.
Я надел пальто и вышел.
По улице шёл медленно, будто ждал удара. Но его не было. Вместо этого тишина, пустые взгляды прохожих и ощущение, будто каждый второй человек в толпе актёр, не знающий своего текста.
Я добрался до квартиры Аркадия Багрова. Постучал.
Тишина.
Стукнул сильнее. И понял: дверь приоткрыта.
Вошёл. В квартире холод. Шторы сорваны. Самовар на боку. В кухне следы борьбы.
А на полу след. Один. Человеческий. В угле что-то похожее на отпечаток руки. Но пальцев шесть.
Запах стоял тяжёлый. Плесень, йод и что-то, похожее на сгоревшую бумагу.
Я прошёл в комнату. Все ящики вывернуты. Магнитофон разбит.
Аркадия не было. Ни тела. Ни следов крови. Только пустота. Будто вынули человека из пространства.
На стене мелом написано: «Он слушал не туда».
Я вернулся домой и впервые включил кассету, найденную в Чёрной Знаменке.
Тишина.
Потом голос.
Но не человеческий.
Глухой, приглушённый, будто сквозь воду.
«Идущий среди молчаливых. Тот, кто говорит первыми словами. Тот, кто знал до языка. Он приходит, когда имя сказано трижды. И имя его не в звуке, а в паузе между.»
Затем голос, узнаваемый. Чёткий, с уральским акцентом.
Борис Ельцин.
«Я тот, кто скажет то, что все знают, но не произносят. Я стану не главой я стану формой. Я форма желания».
Дальше пение. Хор. Без слов, только вибрации.
Магнитофон нагрелся, начал потрескивать. Лампа в углу мигнула. Я выдернул провод.
Сердце било как в кулаке.
Ночью позвонили. Голос мужской, молодой.
Майор Серёгин. Вас вызывает человек, который может решить вашу судьбу. Срочно.
Кто вы?
Мы новая архитектура.
Назначили встречу. Подвал старого дома на Пречистенке. Часы три ночи.
Я пришёл без оружия. Просто инстинкт: против таких оружие не работает.
Подвал был освещён свечами. Один стол. Один человек.
Костюм дорогой. Волосы зализаны. Лицо слишком обычное, чтобы запомниться. Именно такие и выживают.
Майор Серёгин. Присаживайтесь.
Я не стал.
Кто вы?
Я представляю интересы группы реформаторов. Те, кто строит новую структуру.
Коммерсанты?
Архитекторы.
От Ельцина?
Он часть системы. Но не весь механизм. Вы раскрыли слишком много, Владимир Борисович. Слишком быстро.
Я делаю свою работу.
Он усмехнулся.
Вот именно. Но теперь ваша работа меняется. Предложение: вы прекращаете расследование. Взамен звание майора ФСБ. Квартира. Доступ к структурам. И, что самое главное, выживете. Ваш сын пойдёт в хорошую школу. Ваша жена получит место в институте. Всё будет, как вы захотите. Только… не копайте глубже.
Я смотрел на него, чувствуя, как в груди кипит что-то старое. Что-то комитетское.
А если я откажусь?
Вы не откажетесь. Вы просто… переведётесь. Мягко. Тихо. Как всё, что больше не вписывается в новую страну.
Он вышел, оставив на столе папку. Внутри копия приказа: «Назначить Серёгина В. Б. в структуру ФСБ. Специальный отдел. По личному распоряжению».
Я стоял один. Подвал пустел. Тень от свечи стала короче. А на стене, где он сидел, осталась вмятина, как от давления.
Будто человек весил больше, чем должен.
Вернувшись домой, я не спал. Смотрел на окно. На стекле были точки. Маленькие, ровные. Как азбука Морзе.
Я приложил бумагу. Обвёл. Получился знак. Тот самый. Снова.
Словно кто-то смотрел внутрь, не давая уйти.
Утром я пошёл на Лубянку. Кабинет был пуст. Архив закрыт. Куприянов исчез. Ни приказов, ни документов. Даже пропуск больше не срабатывал.
Я больше не существовал.
Но в ящике моей квартиры, в папке, оставленной в подвале, был второй лист. Без печатей. Без подписи.
Только три слова, написанные от руки:
"Они уже здесь."
Формально я уволился. Фактически меня переместили.
Новая структура называлась красиво: «Федеральная служба безопасности». Звучало как будущее, но на вкус было то же старое ведомство, только с новыми табличками. И с людьми, которых раньше не пускали даже к телефонному аппарату.
Меня встретили на Лубянке, но уже в другом крыле. Зал, стекло, охрана в новых костюмах. Проход по карточке. Всё светлое. Улыбчивое.
Только вот глаза у всех как у тех, кто знает слишком много и больше не удивляется ничему.
Меня провели в кабинет номер сорок семь. Небольшой, с двумя столами, телефоном без диска и портретом уже не Горбачёва, а пустой стены её никто не успел заменить.
Вы будете работать в связке, сказал полковник, которого я раньше не знал.
С кем?
Старший лейтенант Овчинникова. Прибыла из Новосибирска. Научный отдел. Рекомендована сверху. Специалист по лингвистике и психофизиологии.
Он посмотрел на меня, как смотрят на старую винтовку, которая ещё может стрелять, но уже требует смазки.
Постарайтесь не пугать её. У нас теперь не КГБ.
Я кивнул.
И через минуту вошла она.
Высокая, худая, блондинка с короткой стрижкой, в сером костюме. Держалась как человек, привыкший, что её не слушают, но зря.
Майор Серёгин, протянула руку. Слышала, вы были на "Лесной тени".
Вы тоже в курсе?
В курсе, что вы вытащили кое-что, что никто не мог идентифицировать. Меня подключили по линии анализа звуковых аномалий.
Я взглянул на неё внимательнее.
Глаза серые. Ни страха, ни веры. Только интерес. Научный.
Не верите, наверное?
Я верю в нейроакустику. А вот в мифы о камнях и песнях без рта нет.
Привыкнете, сказал я.
Она не отреагировала. Улыбнулась. Но улыбка не тёплая, а как у хирурга перед надрезом.
Первое задание формальное. Проверка сообщений о «аномальных» реакциях в архивных зданиях под Волоколамском. Старый спецобъект, где якобы ночью кто-то включал аппаратуру, отключённую с восемьдесят шестого года.
Поехали на служебной «Волге». Светлана вела себя спокойно, чуть иронично. Я молчал, слушал.
Вы всегда такой серьёзный? спросила она.
Я просто много видел.
А я много читала.
Видеть хуже.
Она усмехнулась.
Посмотрим.
На объект прибыли ближе к ночи. Бывший склад спецфонда. Железная дверь. Ключей нет. Но я знал, где хранится дубликат.
Внутри пахло пылью, плесенью и чем-то, что не описывается словами. Как будто воздух стоял здесь с тех времён, когда люди ещё не были людьми.
Температура ниже на четыре градуса, отметила она, глядя на термометр. С чего бы?
Я ничего не ответил.
Прошли к центральному залу. Там пусто. Только аппаратура времён Брежнева. Пульты, катушки, приборы, мигающие лампы. Но одно не совпадало: на столе чашка. Пустая. Рядом хлебный нож. И слепленный из соли символ.
Следы свежие, сказала она.
Кто-то здесь работает. Или играл.
Соль... она присела, тронула. Крупная. Не пищевая. Обрядовая?
Я пожал плечами.
Вдруг вдалеке щелчок. Потом ещё один.
Как будто кто-то медленно шёл по плитам. Не торопясь.
Мы замерли. Светлана потянулась к пистолету. Но я остановил.
Не стреляй. Эти вещи не всегда из плоти.
Вы шутите?
Нет. К сожалению.
Мы разделились. Я пошёл в сторону склада. Она к архиву. Через пятнадцать минут связь.
Владимир, вы должны это видеть.
Я прибежал. Она стояла у двери. На стене свежие записи.
Рукой. Почерком кривым, но уверенным.
"Голос перешёл. Он в человеке. Им можно управлять. Главное не говорить."
Ни даты. Ни подписи. Но чернила свежие.
Кто-то ведёт наблюдение, сказала она. Или пишет как дневник.
Или... сообщает.
В этот момент внизу включился свет. Старая люстра мигнула. И заиграл звук. Сначала тихий, потом нарастающий.
Музыка. Простая. Как колыбельная.
Но в ней было что-то не то. Как будто ноты шли в обратном порядке.
Светлана застыла. Я тряхнул её за плечо.
Всё нормально. Это просто звук.
Нет... прошептала она. Он знает, как звучит мой голос.
Я отключил питание. В зале погасло.
На обратном пути она молчала.
Теперь верите? спросил я.
Нет, сказала она. Но я поняла, что то, чего не объясняю, не исчезает.
Вернувшись в Москву, я зашёл в кабинет. На столе новый документ. Обозначение: "Проект Голос".
Рядом магнитофон. На катушке чья-то речь.
Я включил.
Слушал.
И вдруг понял: голос мой.
Фраза, которую я не произносил:
«Ты уже стал частью. Не думай. Думай и исчезнешь».
Они называют это «Голос».
Не как метафору. Не как фигуру речи. А как конструкт, действующий внутри сознания. Через звук. Через слово. Через то, чему мы привыкли доверять.
И теперь это было в записях. В теле. В системе.
Мы с Овчинниковой прослушали катушку ещё раз. Мой голос, мои интонации, но не мои слова. Я не говорил этого. Ни в поле, ни в отчётах.
Она остановила плёнку и долго смотрела на магнитофон, как на мёртвого человека, который внезапно начал дышать.
Это не монтаж, сказала она. Нет склеек. Нет искусственных вставок.
Тогда что?
Это конструкция из уже сказанного. Кто-то или что-то собирает голосовой материал и использует его, как буквы. Формирует новые фразы из известных тебе слов.
Зачем?
Чтобы ты поверил, что это ты и сказал.
Я отправил запрос в отдел «П», который теперь назывался «Информационно-психологический контроль».
Там работали те, кто ещё в восьмидесятые пытались через гипноз и магнитофоны менять поведение заключённых. Некоторые называли это «телевизионным КГБ».
Ответ пришёл быстро. Только один лист. Печатный текст. Без подписи.
«Проект “Голос” не существует. Ни в отчётах, ни в памяти.
Тот, кто слушает, уже не слушатель. Он часть сигнала.
Советуем прекратить фиксацию и перейти к наблюдению.»
Я показал это Светлане. Она лишь хмыкнула:
Они что, сами боятся своих записей?
Они не боятся. Они слепы. Или уже не те.
На следующий день исчез старший аналитик, работавший по лингвистическим паттернам.
Формально ушёл в отпуск. Неформально квартира пустая. Соседи говорят, что «уехал с вещами ночью, молча, с пустым лицом».
На двери осталась царапина. Не от ключа. От ногтя.
Внутри квартиры пусто. Кроме одного.
Магнитофон. И фраза на стене, выцарапанная:
«Я стал собой. Потом стал никем. Это легче.»
Мы пошли к начальству. Полковник Куприянов был снова на месте. Улыбчивый. Официальный. Только глаза как у застывшего воска.
Владимир Борисович, Светлана Валерьевна. Действуйте в рамках. Не больше.
Нам угрожают. Исчезают люди.
Люди исчезают каждый день. Главное чтоб не отчёты.
Я подался вперёд.
Полковник, вы сами слышали?
Он посмотрел. Долго. Словно решал, человек ли я ещё.
Слышал.
И?
И теперь стараюсь не вслушиваться.
Выходя из кабинета, Светлана прошептала:
Он... не в себе. Или это не совсем он.
Возможно, он слишком в себе.
В тот же вечер нам назначили нового «наблюдателя» человек в очках, без имени. Представился просто:
Я связь.
С кем?
С теми, кто контролирует звук.
Больше он не говорил. Ходил за нами, слушал, иногда делал пометки в чёрном блокноте. Даже Светлана, человек науки, начала терять терпение.
Это уже не наблюдение. Это... отражение. Он как зеркало, только без отражения.
Мы получили наводку: сотрудник архива технических записей утверждает, что одна из плёнок начала «говорить сама», даже без подключения.
Имя Игорь Греков. Инженер. Бывший специалист по звукозаписи на станциях радиолокации.
Мы поехали к нему.
Квартира четвёртый этаж. Панельный дом. Подъезд тёмный, лампа не работает.
Светлана сказала:
У вас нет ощущения, что здесь всё всегда ждёт?
Я кивнул.
Греков открыл не сразу. Долго смотрел через глазок.
Пустил нас только после того, как я назвал пароль, давно отменённый: «Двадцать второй регламент. Код: Чёрный Щит.»
Я не хочу умирать, сказал он сразу. Поэтому показываю и всё. Потом исчезну.
Он провёл нас в комнату. На столе катушка. Аппаратура старая, но рабочая. Он нажал кнопку.
Трещание. И вдруг вопрос:
«Кто ты без своей речи?»
Голос не определён. Без пола. Без возраста. Но в голове.
Я увидел, как Светлана села, будто на неё давили сверху.
Я слышу его без ушей.
Греков трясся.
Она говорила со мной. Спрашивала, что я хочу. Потом сказала: “Ты скажи своё настоящее имя и я тебя перепишу. Станешь лучше. Будешь тем, кем хочешь.”
И ты?
Я выключил. Сжёг плёнку. Но она... осталась. Иногда слышу её, когда иду по улице. Или когда вода течёт из крана. Там... слова.
Я записал всё на свой магнитофон. Ушли мы в полной тишине.
Внизу в подъезде мужчина в чёрном держал газету. На ней заголовок:
«Голос народа: новый лидер новая эпоха»
Я посмотрел на него. Он ответил:
Вас всё ещё можно переписать. Пока вы не произнесли себя до конца.
И исчез за дверью.
Ночью Светлана сказала:
Я впервые боюсь не за страну. А за структуру мысли. Если они ломают восприятие через речь они могут менять людей незаметно.
Люди и раньше менялись через речь. Но теперь это системно.
Теперь это вирус. Вшитый в язык.
Следующее утро принесло новую веху.
На столе пакет. Внутри фотография.
Мы с ней. В архиве.
Но на заднем плане я. Второй. Стою. Смотрю. Лицо размыто.
А надпись на обороте почерком моей покойной матери:
«Вова, не говори. Они тебя уже сказали.»
Утро началось с тишины. Слишком чистой, слишком правильной.
В комнате ни звука. Даже холодильник молчал. И я сразу понял: что-то не так.
На столе лежал диктофон. Включённый. Хотя я его не трогал.
На катушке двадцать минут записи.
Я нажал "Плей".
Первые десять секунд мой голос. Диалог с кем-то. Я описываю события, которых не помню. Называю фамилии, адреса, говорю, что "объект устойчив к внедрению, но уже показывает признаки синхронизации".
"Голос будет закреплён через эмоциональное якорение. Женщина подходит. Подконтрольна."
"Имя объекта?"
"Светлана Овчинникова."
Я резко выключил. Сел. Закурил.
Это не была подделка. Ни тембр, ни ритм точная копия моего голоса.
Но я этого не говорил.
И тогда я понял: "Голос" не просто играет словами. Он вживляет реплики. В память. В речь. В саму структуру "я".
Я позвонил Светлане. Голос был странный будто она устала.
Ты в порядке?
Да... просто не спала. Приснилось, что я говорила на языке, которого не знаю. И... кто-то слушал.
Где ты?
В лаборатории. Смотрю плёнки. Нашла искажение в магнитной ленте, которое появляется до звука.
Жди. Я скоро.
Когда я вошёл, она сидела в наушниках. На экране графики. Но не звука. Импульсов мозга. Она провела эксперимент заставила диктора читать нейтральный текст под музыку с "голосом".
Результат: альфа-ритмы мозга сдвигаются. Спустя семь минут резонанс. Мозг "сливается" с ритмом, а сознание ослабляется.
Это окно. В этот момент можно вложить почти любую фразу, и она запишется как своя. Не чужая, не внушённая а внутренняя.
Ты сама это проверила?
Да. На себе.
Я молча смотрел.
Она сняла наушники.
И вдруг сказала:
Ты меня когда-нибудь слышал во сне?
Я замер.
Что?
Иногда, сказала она, глядя куда-то мимо, я слышу, как мы говорим. Ты и я. Не в настоящем. А в другом варианте событий. Мы говорим, будто знаем друг друга десятки лет. Как будто...
Она не закончила. Я только увидел, как по щеке пробежала дрожь. Она быстро вытерла её.
Прости. Это утомление. Я всё объясню цифрами. Пока могу.
Тем же вечером в здании Центра ФСБ отключили электричество на три минуты. Резервное питание сработало, но в это время сработал автономный терминал проекта "Голос".
Он начал вещание. Вне контроля. По всем внутренним каналам.
Текст:
"Каждое ваше слово уже сказано. Вы не вы говорите. Вас говорят.
У вас нет мыслей. Есть только эхо."
Кто-то смеялся в коридоре. Хрипло. Как будто смешивались голоса.
Через час двое аналитиков ушли с работы. Один молча. Второй сжёг свои дневники и оставил записку:
"Я больше не знаю, кто думает. Я просто следую за тем, что звучит."
Я вызвал Шаталова. Судмедэксперт. Старый знакомый. Он согласился провести нейроанализ.
Светлана настояла хотела сама пройти сканирование. Он подключил аппаратуру, начал диагностику.
Через пятнадцать минут он выключил всё и подошёл ко мне.
Владимир... У неё появилась речевая структура, не принадлежащая ни одному известному языку.
Что это значит?
Это значит, что в её мозгу зафиксированы фразы, которые нельзя распознать. Они зашифрованы. Но они активны.
Она в опасности?
Она уже изменилась.
Я посмотрел на Светлану. Она сидела спокойно. Ровно. Как будто ожидала.
Позже она подошла ко мне.
Ты что-то скрываешь.
Я сам не понимаю, что со мной.
Я рассказал про запись, где мой голос говорит о ней.
Она молча выслушала. Потом сказала:
Они делают это намеренно. Связывают нас. Чтобы мы стали проводниками. Один носитель. Другой усилитель.
Зачем?
Чтобы "Голос" мог идти не через эфир. А через живых людей.
В ту ночь я не спал. В голове вертелось: если они меня уже "переписали", то что именно они изменили?
Мои мысли? Мою речь? Или мои чувства к ней?
На следующий день я получил конверт. Бумага. Пожелтевшая. Почерк мой. Но я это не писал.
На листе только один абзац:
"Ты будешь с ней, потому что это усилит волну. Твоя привязанность это модем. Она антенный усилитель. Вместе вы форма распространения. Примите это. Это естественно."
Внизу печать. Не государственная. Не научная. Символ тот же, что был на стене в Знаменке.
Я сжёг письмо. Но запах остался. Запах горелого воска и металла.
Светлана перестала шутить. Стала тихой. Настороженной.
Однажды, в коридоре, она обернулась и сказала:
Когда всё закончится... если я скажу тебе, что чувствую не верь. Потому что это не я говорю.
Я кивнул.
Но внутри уже знал: я тоже не до конца свой.
Информатор вышел на нас ночью, через подземный канал связи ту самую линию, которую ещё в начале восьмидесятых вёл Куприянов для особо чувствительных источников. Линия давно считалась «мертвой», но теперь кто-то снова ею воспользовался.
Шифровка была краткой:
"Я был внутри. У меня распечатка сигнала. Он не вещает он записывает. Встреча через два часа. Место: электроподстанция номер шесть. Только вы и женщина."
Светлана посмотрела на меня, сжав губы.
Похоже, мы теперь фигурируем вместе даже у перебежчиков.
Это не совпадение. Они нас «вели». Возможно, даже позволили ему выйти.
Или это ловушка.
Мы не узнаем, пока не придём.
Электроподстанция номер шесть. Москва. Промзона между Ховрино и Волоколамским шоссе. Заброшенная, полуразрушенная. Когда-то питала целый район теперь пустырь. Официально на консервации.
Мы приехали за полчаса до встречи. Оставили машину в ста метрах. Проверили периметр. Ни одного следа. Ни одной камеры. Только глухая тишина и стук льда, падающего с металлических крыш.
У тебя оружие? спросил я.
Нет. Только диктофон и скептицизм.
Лучше бы скептицизм был заряжен.
Информатор вышел из тени. Куртка, капюшон, лицо в полумраке.
Имя? спросил я.
Вы меня не знаете. И не должны. Я работал в техническом отделе проектной группы "Медуза".
Не слышал.
Конечно. Потому что "Медуза" это внутреннее имя проекта "Голос". То, что у вас называют «вещанием», на самом деле сбор.
Он достал пачку документов. Потёртые листы, схемы, снимки экранов с осциллографа.
Что это?
Они не транслируют. Они считывают паттерны речи, строят сетку лексических якорей, находят эмоциональные повторения и создают новую речевую матрицу, которая идеально ложится под человека, но не от человека.
То есть голос...
Голос это не оружие. Это паразит. Сначала он говорит в ухо. Потом в сознание. Потом через тебя. А потом ты перестаёшь быть «ты». Остаётся только форма. Протокол.
Кто руководит?
У вас на третьем уровне есть подразделение "Речь/Три". Их куратор человек, у которого нет записи в личном деле. Только инициалы Л. С. М.
Что это значит?
Ничего. Потому что это не имя. Это команда запуска. Латинский формат. "Lingua Silentis Memoria" "Память молчащего языка".
В этот момент мы услышали звук. Простой. Как хлопок в ладоши.
И информатор замер.
Он нашёл меня, прошептал тот. Я слишком долго говорил. Он теперь во мне.
Кто?
Не кто. Что. Слушайте внимательно. В пакетах распечатка протокола. Если вы сможете расшифровать код, то поймёте, где они держат центральный узел. Без него сеть развалится.
Я схватил папку.
Светлана уже поднимала диктофон.
Но он вдруг выхватил что-то из кармана маленький плеер и включил его.
Мы услышали короткий, едва различимый отрывок речи. Несвязные слова, фрагменты.
А он начал повторять их. Механически. Как будто не понимал. Как магнитофон с телом.
Останови его! крикнула Светлана.
Я выхватил диктофон, ударил плеер искры, запах горелой пластмассы.
Информатор отшатнулся и упал.
Пульс был. Но лицо стало чужим. Без эмоций. Глаза как выключенные лампы.
Он... пустой, прошептала она. Его... стёрли?
Нет. Хуже. Его переписали. Но никто не продолжил текст.
В тот же день в Центре нам отказали в регистрации отчёта. Формулировка: "Неофициальная операция. Материал вне допуска. Дело закрыто."
Я понял: нас отключили.
Теперь мы были вне системы.
Но с уликами на руках.
Светлана разложила документы.
Там были схемы сети, построенной на основе телефонных каналов старого формата. Устройства «Голос» не нуждались в радиочастоте. Им хватало звуковой линии, любой.
Вот почему он активен даже в отключённых помещениях, сказала она. Сигнал проходит по остаточной волне. Не через технику. А через речь. Человек, услышавший якорную фразу, сам становится проводником. Даже если он её не запомнил.
Она достала лист с таблицей. Там фразы-активаторы.
Это ключи. Если их произнести в определённом порядке, человек становится уязвим.
Кто их составлял?
Неизвестно. Но многие слова архаичны. Некоторые мы даже не смогли перевести.
Я указал на строку:
«Говори в обратную тень и она станет тобой.»
Это...
Да. Это была одна из последних фраз на плёнке, которую ты нашёл в Знаменке.
Мы понимали: если есть центральный узел он должен быть где-то в зоне, где сочетались старые каналы связи, изолированная среда и научный персонал. Идеальный кандидат лаборатория в районе Подольска, заброшенная с девяносто года, числилась как объект гражданской обороны.
Именно туда мы отправились.
Но перед отъездом в квартире на Малой Ботанической я нашёл ещё один конверт. Без марок. Без штампов. Просто оставленный на полу.
Внутри кассета.
И надпись:
"Если ты это слушаешь значит, ты уже не тот."
Дорога в Подольск как выезд за пределы привычного. Из центра, где каждый шаг под наблюдением, в тишину, где любая ошибка уже не ошибка, а последнее движение.
Никаких протоколов, никаких приказов. Только мы вдвоём и распечатка координат, которую Светлана сложила в карман куртки, как талисман.
Машина старая, списанная. Документы под чужими именами.
Если нас засекут никто не вспомнит.
Подольская лаборатория. Бывший Центр Гражданской Обороны, числившийся как «радиационно-акустическая испытательная площадка». Фактически один из последних бастионов проекта «Голос».
Ворота заржавели, но замок был свежий. Кто-то до нас недавно проходил.
Проникли через старый техвход. Лестница вниз три пролёта. Воздух влажный, пахло медью и временем.
Здесь не должно быть питания, сказал я.
Но лампа на щитке горит, ответила Светлана.
Значит, внутри кто-то есть. Или что-то работает само.
В центральной комнате оборудование. Современное. Мониторы. Генераторы. Катушки. И главное массивная акустическая система, построенная вокруг пустой камеры. Внутри кресло. Наушники. Маска для лица. Подключение к сканеру.
Это не просто передатчик, прошептала она. Это интерфейс.
Человек носитель. Его сажают сюда и "прописывают" голос?
Она подошла к консоли. На экране биометрия. Пульс, ритмы, карта мозговой активности. И одна активная ячейка. Имя объекта: V. S.
Это ты, прошептала она.
Нет. Я никогда здесь не был.
Она нажала "Enter".
Экран мигнул. И выдал:
«Резервная копия: активна. Синхронизация завершена.»
Я сел. Медленно. Словно воздух стал гуще.
Света...
Что?
Если я говорил в тех записях… Если я участвовал...
Значит, тебя подключили бессознательно. Через сон. Через один из якорных паттернов.
Или я участвовал сознательно но это вырезано из памяти.
Она не ответила.
Но посмотрела так, будто в этот момент не знала, с кем сидит рядом.
Мы нашли серверную. Там записи. Сотни. Голоса. Люди, говорящие о смерти, о снах, о власти, о вере. Повторяющие фразы снова и снова.
И вдруг знакомый голос.
Куприянов.
«Они не люди. Они структура. Им не нужно тело. Только носитель. Слова их клетки. Фразы их сосуды. Пусть говорят. Пусть слушают. Мы уже часть.»
Светлана остановила плейбек.
Он знал.
Он был в этом с самого начала.
В одной из камер следы пребывания. Термос. Журнал. В нём записи. Ровным почерком:
«Объект В. Б. Серёгин устойчив. Эмоционально нестабилен, но нейронные контуры позволяют внедрение. Фактор “Овчинникова” усиливает отклик.»
Я встал.
Это эксперимент. Они подстроили нашу связку.
Хотели проверить, усилит ли эмоциональная близость передачу «Голоса».
Она взяла журнал. Страницы дрожали в её пальцах.
Мы не пара. Но...
Но они рассчитали, что можем быть.
Это статистика. Им не нужны чувства. Им нужен резонанс.
В этот момент шаги. Я слышал их отчётливо. Кто-то приближался по металлическому полу.
Выключили свет. Притаились.
Фигура одна. Мужчина. В плаще. Без лица. Лицо закрыто маской звукорежиссёра, как в театрах абсурда.
Он встал у кресла. Открыл консоль. Нажал кнопку.
Запустилась речь. Но не в колонках. А в головах.
Я услышал её. Не громко. Не навязчиво. Просто как собственную мысль.
«Ты уже здесь. Не сопротивляйся. Просто стань словами.»
Светлана сжалась. Схватила меня за плечо.
Я его слышу, как себя.
Я выхватил электрошокер. Единственное, что у нас было. Рванулся вперёд. Ударил.
Тело упало. Маска слетела.
Под ней лицо.
Человеческое. Знакомое.
Шепелев. Капитан из Свердловска. Архивист.
Он исчез месяц назад.
Он… проводник, выдохнула Светлана.
Или был. Теперь он пустой.
Система начала перегреваться. Один из модулей заискрил. Я включил аварийную последовательность: форматирование ячеек.
Светлана помогала тихо, точно, почти автоматически.
Мы вырубили процессор.
В помещении снова только мы.
Но что-то осталось.
Слова. Внутри. Непроизнесённые. Не чужие. Слишком родные.
На обратном пути в машине я молчал.
Светлана смотрела в окно. Потом сказала:
Я не верю в мистику. Это технологии. Перепрошивка. Гипноякоря. Скрытые каналы.
Я тоже.
Но если бы всё было иначе...
Что?
Она не ответила.
Ты бы...
Нет.
Всё равно нет?
Всё равно на службе.
Мы молчали. Долго.
Потом она сказала:
Но ты мне не безразличен. Как... как человек, у которого голос настоящий.
Я усмехнулся.
Ира убьёт меня.
Пусть сначала услышит.
В Центре нас не ждали.
Но и не выгоняли.
Мы вернули материалы. Сдали отчёт. Без деталей. Без имён. Только кратко:
"Объект дезактивирован. Распространение остановлено. Возможен повтор при перезапуске узла."
Полковник Куприянов прочитал. Подписал. И сказал:
Вы оба работаете. Пока. Но теперь отдельно. Новые отделы.
Почему? спросил я.
Вы дали сбой. Вы слишком близки к голосу. Мы не можем рисковать.
Он вышел. А мы остались в коридоре.
Светлана надела пальто. Сказала:
До встречи, майор.
До скорой, старший лейтенант.
Она ушла.
А я остался.
И впервые за долгое время не услышал в себе ни одного лишнего слова.
Прошло трое суток после операции в Подольске.
Официально лаборатория подлежала расформированию. Неофициально об этом не знал никто. Даже те, кто там работал. Списали, слили, похоронили под слоем новых дел. Я знал этот запах формалин, бумага и тишина, в которой тебя перестают звать по имени.
Моё новое удостоверение лежало на столе. Герб ФСБ, должность майор, отдел 4-В. Без подразделения. Без привязки. Только инициалы и гриф «Особо».
Я не спрашивал, кто подписывал приказ. Мне его не отдавали. Просто однажды утром он лежал в ящике. Рядом с ключами от новой квартиры.
А через несколько часов в дверь постучали.
Открыл я сразу. На пороге человек. Лет тридцати пяти. Костюм дорогой, туфли почти не касались пола. Лицо без признаков характера. Вежливое. Без опасности, но и без жизни.
Владимир Борисович?
Смотря кто спрашивает.
Я представляю интересы тех, кто уже начал строить. А не только говорить.
Он прошёл внутрь без приглашения. Сел. Открыл папку. Внутри пустой лист. Просто для вида.
Я здесь не чтобы угрожать. И не чтобы предлагать. Всё уже произошло. Назначение оформлено, квартира передана, семья под наблюдением.
В каком смысле под наблюдением?
В добром. Вы ведь хотите, чтобы сын пошёл в университет, жена устроилась работать? Мирный быт, порядок, возможность влиять. Всё это возможно.
Он сделал паузу.
Но только если вы не будете пытаться объяснить необъяснённое.
Если я продолжу копать?
Тогда вы станете объектом. А не участником.
И всё?
И всё. Как с Куприяновым. Как с Шепелевым. Как с теми, кто не понял вовремя, где граница.
Я встал. Посмотрел в окно.
Если всё уже решено зачем приходить?
Потому что мы, в отличие от ваших старых структур, уважаем форму. Вас поставили в новую ячейку. В новой системе. И теперь вы передающее звено. Нельзя, чтобы вы… заговорили не по тексту.
Он поднялся.
И на прощание добавил:
Ваши чувства к ней не опасность. Они удобный усилитель. Мы это знаем. Но не мешаем. Пока всё по графику.
Он ушёл.
А я остался.
На столе лежала фотография. Я сам себя не помню, как её делал.
На ней я и Светлана, в тот момент, когда мы выходили из лаборатории. Она усталая, я бледный. Но на заднем плане зеркало.
В отражении кто-то третий.
В новой квартире было слишком чисто. Слишком тихо.
Ира молчала. Не спрашивала. Только смотрела, как я ем, как снимаю куртку, как включаю радио.
Потом сказала:
Мне снился голос. Не твой. Но говорил твоим тембром.
Я не ответил.
Ты меня ещё узнаёшь? спросила она.
Я стараюсь.
Утром я пришёл в Управление. Новый корпус. Стекло, металл, молчание.
У входа охрана. По пропуску. Мне открыли сразу.
На втором этаже кабинет. Небольшой. Без окна. Только стол. Компьютер. Папки.
На двери табличка:
Оперативная группа 4-В.
Я вошёл.
Светлана уже была там.
Сидела, как всегда: ровно, спокойно, собранно. В строгом костюме. Волосы коротко подстрижены. Чашка с чаем. Документы.
Подняла глаза:
Доброе утро, майор.
Старший лейтенант. Думал, тебя отправили подальше.
Отправили. Но потом решили, что наша пара "функциональна".
Кто?
Те, кто теперь больше не представляются.
Я сел.
На столе лежало новое дело.
Папка без грифов. Только один лист.
Фотография.
Пустой коридор. И надпись:
«Он ушёл в звук. Найдите, кто его повторяет.»
Мы переглянулись.
Начнём? спросила она.
А мы разве заканчивали?
Она улыбнулась. Ненадолго.
И эта улыбка была не про флирт. А про доверие.
Всё стало на свои места.
Старый майор в новой структуре.
Женщина, в которую нельзя влюбляться, по ту сторону стола.
Жена дома, молчит всё громче.
А над всем звук. Тихий. Фоновый. Он уже не вещает. Он ждёт.
Утро началось с незапланированного звонка. Внутренний номер. Голос механический, искажённый.
Майор Серёгин?
Он самый.
Получите посылку в шестнадцать ноль-ноль. Точка приёма: городская библиотека на Погодинской.
Кто вы?
Память.
Сигнал оборвался.
В шестнадцать ноль-ноль я вошёл в библиотеку. Там пахло старой бумагой, резиной и чем-то железным, как будто в подвале держали вагон метро.
На третьей полке, между медицинским справочником и томом по ветеринарии, лежал тонкий бежевый конверт.
Без маркировки. Без имени. Только круглая чёрная точка на клапане.
Я забрал его. Вышел. Не открывая.
Вечером дома я дождался, пока Ира с Русланом уйдут к соседям. Включил настольную лампу. Закрыл шторы.
Открыл.
Внутри тонкая тетрадь в обложке из картона. Пожелтевшая. На первой странице почерк, который я узнал сразу:
Куприянов.
«Серёгин. Если ты читаешь это значит, я либо исчез, либо стал кем-то, кого ты больше не узнаешь. Возможно, кем-то, кто уже говорит не сам.
Я не стал молчать. Просто научился записывать то, что нельзя сказать. Ты был в Подольске? Знаешь, что они делают. Но не знаешь зачем. Я видел это в зародыше. И я помогал. По приказу. По инерции. По страху.
Но всё это не про контроль. Это про запись. Система, в которую ты теперь попал, не управляет. Она переписывает. Не сознание намерение. Сначала ты думаешь, что принимаешь решения. Потом что следуешь приказам. Потом ты просто фон, через который проходит сигнал.
Если ты ещё можешь различить свои мысли от услышанных значит, не всё потеряно.
В центре проекта не голос. А пауза между словами.
В ней то, чего они боятся.»
Дальше схемы. От руки. Переходы между уровнями восприятия. Контуры мозга. Метки. Фразы-активаторы. Всё, что мы с Овчинниковой уже частично видели. Только тут полная структура.
Внизу печать. Синяя. Не государственная.
Круг. Внутри перевёрнутая буква «А» и надпись:
LIGNA TACENTIS ДЕРЕВО МОЛЧАЩЕГО.
На следующий день я принёс всё в кабинет. Светлана была уже на месте. Её брови взлетели, когда я положил папку.
Откуда?
Бывший куратор.
Куприянов? Он…
Либо исчез, либо стал чем-то другим.
Ты думаешь, он действовал втайне от системы?
Я думаю, он пытался сохранить человечность. Или хотя бы предупредить.
Она молча пролистала страницы. Долго, почти осторожно. Как будто боялась порвать не бумагу себя.
Здесь есть структура трансляции. Они используют нейро-якоря, вмонтированные в паттерны новостей. Заголовки, слова, повторы.
То есть, если кто-то читает газету…
…он может стать частью передачи, даже не зная.
Я вспомнил утренний выпуск «Российской газеты», где заголовок гласил:
«Время пришло: говорим по-новому.»
Мы решили проверить. По протоколу.
Нашли троих сотрудников, которых система определила как «аудиочувствительных». Дали прочитать разные материалы.
У двоих реакция нулевая.
У третьего через десять минут начал говорить рифмованным текстом. Бессмысленным. Но повторяющим ключевые фразы из схемы Куприянова.
Светлана записывала, не отрываясь.
Это не гипноз. Это не внушение. Это... имплантация ритма. Через язык.
Значит, всё, что им нужно создать фон. А потом просто ждать, кто заговорит.
Мы оформили протокол. Послали в Центр. Ответа не последовало.
Через сутки наша передача была удалена.
А сотрудник, участвовавший в тесте, уволился «по личным обстоятельствам».
Следом вызов.
Без подписи. Без печати.
«Оперативная группа 4-В. Прекратить текущую разработку. Архивировать материал. Рекомендовано медицинское освидетельствование.»
Светлана бросила лист на стол.
Это конец?
Это предупреждение.
Намекают, что мы слышим лишнее?
Напоминают, что здесь не говорят вслух.
Я вышел на балкон. Мороз. Город шумел.
Слышались машины, трамвай, чей-то телевизор.
И всё это звучало как один единый слой.
Как будто за всем стояла одна и та же пафосная, пустая дикция.
И всё было по тексту.
Я вернулся в комнату. Светлана курила. Первый раз за всё время.
Ты в порядке? спросил я.
Я не верю в мистику. Но теперь думаю: может, все наши речи это просто другая форма сна?
Тогда пора просыпаться.
Она кивнула.
И добавила:
Но не вслух.
В тот вечер я достал ту самую кассету.
С той надписью:
"Если ты это слушаешь значит, ты уже не тот."
Я вставил её в магнитофон.
Нажал "Плей".
И услышал только тишину.
Но тишина была не пуста.
В ней было ожидание.
Первый сигнал пришёл в виде короткой справки. Копия из МВД, пометка «для служебного пользования», доставлена лично курьером в кожаной перчатке.
Формулировка:
«Греков Игорь Александрович. Инженер. Обнаружен мёртвым в своей квартире. Причина смерти: асфиксия. Установлено самоудушение. Следов борьбы не обнаружено.»
Светлана положила лист на стол и произнесла, глядя на текст:
Он говорил, что слышал «слова в воде».
Значит, они его нашли.
Или он их услышал.
Я закурил. Курить мы с ней начали почти одновременно, хотя оба не признавались, что снова подсели.
Просто... звук дыма, когда ты в тишине, делает реальность осязаемой.
Мы решили поехать к Грекову. Своими. Без вызова, без уведомлений.
Квартира на Ломоносовском. Девятый этаж. Обычный подъезд. Обычные соседи. Только на двери чёрная изолента крестом. Оперативники были уже здесь. Но всё слишком... чисто.
Светлана нашла в мусорном ведре обрывки бумаги. Мы собрали их на столе.
Среди клочков половина страницы с распечаткой e-mail. На английском. В заголовке адрес: prague.unity@protonmail.ch
Он пытался передать материалы за границу, сказала она.
Или просто искал, кто поверит.
Я поднял глаза на её лицо. Она была спокойна. Но подбородок сжался. А пальцы дрожали, хотя она держала себя, как лектор на кафедре.
Через день на почту Управления пришло сообщение.
Без имени. Без темы. Просто файл.
Внутри фотография.
Мы. Я и Светлана. В лаборатории под Подольском. Та же, что была у меня раньше.
Но теперь с другой подписью:
«Носители устойчивы. Эффективность связки подтверждена. Разрешить полевое применение.»
Это не был отчёт.
Это был разрешающий приказ.
Словно кто-то выше нас намного выше решил, что мы теперь часть системы.
И не просто как сотрудники. А как инструменты передачи.
В тот же вечер нас вызвали «наверх». Без объяснений. Без бумаги. Только точка на карте Дом на Садовом, верхние этажи, где раньше был закрытый отдел союзного Минсвязи.
Мы пришли вдвоём.
В лифте тишина. Лампа мигала. Стены как будто впитывали звуки.
На этаже нас встретил человек, которого я прежде видел мельком на приёме у Горбачёва. Тогда в штатском. Сейчас в белой рубашке, без галстука.
Он провёл нас в кабинет.
Садитесь.
Мы сели.
Он раскрыл папку. На ней гриф «Реструктуризация».
Вы двое единственные, кто прошёл так далеко и сохранил когнитивную целостность.
Спасибо за похвалу, ответил я.
Не похвала. Диагноз. В новой системе мы собираем группу, которая будет следить за отклонениями. За языковыми мутациями. За тем, как меняется речь под воздействием информации.
То есть, за тем, как говорят люди?
Нет. За тем, что говорит через них.
Он посмотрел на Светлану.
Вы скептик. Это хорошо. Ваш рациональный подход фильтр. Но вы всё равно уже слышали достаточно, чтобы знать: некоторые паттерны речи меняют поведение. Даже структуру памяти.
Я всё ещё считаю, что это нейрофизиология, сказала она.
И это правильный способ оставаться в себе.
Он повернулся ко мне.
А вы…
А я уже не уверен, где заканчивается голос и начинается я.
Тем более. Вы нужны.
Он положил на стол два удостоверения. Нового образца. Группа 4-В. Спецразрешение на закрытый канал.
И лист.
На нём список.
Пять фамилий. Все бывшие сотрудники проекта «Голос». Все мертвы.
И рядом шестое имя. Пустая строка.
Подчёркнутая.
Он поднял взгляд:
Кто-то из вас может быть следующим. Если... кто-то из вас уже начал передавать. Неосознанно.
Мы молчали.
Пока вы вместе система стабильна. Вы взаимная проверка. Но это... временно.
Он вышел.
Мы остались.
По дороге назад Светлана сказала:
Нам оставили выбор.
Нет. Нам дали инструкцию.
Ты ведь знаешь, что теперь это не просто игра в веру и неверие.
Я знаю.
Тогда... скажи.
Что?
Если я начну «говорить», не замечая этого...
Я не позволю.
Уничтожишь?
Перезапишу.
Она улыбнулась. Горько. Но по-настоящему.
А если начнёшь ты?
Тогда ты точно скажешь, что «в это не веришь».
В ту ночь я сидел на кухне. Открыл ящик. Там лежала старая кассета.
Я снова включил её.
На этот раз звук появился.
Тихо. Медленно. Голос ребёнка:
«Твоё имя не твоё. Оно то, что тебе дали. Когда ты его скажешь ты исчезнешь.»
Я выключил.
Взял нож. Открутил кассету.
Вынул ленту. Сжёг.
Пока горело слышал в голове собственный голос. Повторяющий это же.
Значит, копия осталась.
Где-то внутри.
Февраль в Москве был тихим. Подозрительно тихим. Газеты одинаковые, реплики по телевизору как будто под копирку. Даже ссоры на улице казались вежливыми, как будто кто-то запретил людям повышать голос.
Светлана это заметила первой.
Ты не чувствуешь? спросила она. Все стали говорить... одинаково. Без края.
Это зима.
Нет. Это тон. Он ровный. Гладкий. Даже у тех, кто раньше ругался с подъезда до почты.
Думаешь, эффект?
Думаю, мы с тобой не последние, кто слышал. А теперь уже и не только слышит.
Мы получили последнее дело в ящике. Без печати, без подписи. Только короткая записка:
«Пятнадцатое управление. Бывшая радиостанция. Задействован новый носитель. Неизвестный распространитель. Проверьте. Без шума.»
Мы поехали. Только вдвоём. Как и раньше.
Здание было на территории бывшего радиотехнического института. Заброшенное. Но ворота открылись сами, как только мы подъехали.
Внутри пахло пылью, кислотой и отчётливо озоном. Тот самый запах, который всегда сопровождал тестовые вещания в «Голосе».
Здесь было недавно включено оборудование, сказала Светлана, щёлкнув детектором. Магнитное поле выше нормы.
Мы пошли дальше. Через коридор, по лестнице, в операторскую.
Там стоял мужчина.
Один.
В наушниках.
Улыбался.
Мы остановились.
Кто вы? спросил я.
Уже никто. Просто форма.
Он поднял голову. Глаза были... пустыми. Не сумасшедшими. А отсутствующими.
Я повтор. Вы тоже. Мы просто эхо.
От кого?
От того, что однажды было речью. А потом стало нуждой. Теперь оно говорит всеми.
Он протянул нам диктофон.
Включите.
Почему?
Тогда вы поймёте, как тихо оно стало говорить. Даже вы, спецслужбы, больше не слышите. А оно уже внутри каждого».
Светлана сделала шаг вперёд.
Я перехватил её за плечо.
Не трогай. Это ловушка.
Но диктофон включился сам.
Звук не голос. Больше ритм. Стук. Как сердце.
Только он не совпадал с моим пульсом.
И в этот ритм врезалась фраза, без акцента:
«Речь закончена. Теперь повтор. Все будут одинаково ясны.»
Мы схватили носителя. Он не сопротивлялся. Даже не моргнул.
Отвезли его в закрытый блок на Лефортово. Через два часа он исчез.
Пропал. Не сбежал. Не умер. Просто не числится.
В камере нашли только пластинку. Виниловую.
На лейбле та же символика, что была в записях Куприянова: перевёрнутая буква «А» и подпись:
LIGNA TACENTIS.
"Дерево молчащего".
В Управлении сказали не писать рапорт.
Просто закройте дело.
А что с носителем?
Мы не подтверждаем, что он существовал.
Мы вышли в коридор.
Светлана остановилась. Посмотрела на меня.
Ну и? Ты ещё веришь, что это просто случайность?
Нет.
Веришь, что они победили?
Нет.
Она кивнула.
Значит, просто продолжаем?
Я пожал плечами.
Мы фон. На котором ещё можно говорить по-человечески. Пока нас не заглушили.
Через неделю я вернулся домой. Ира встретила меня молча. На столе тарелка, борщ.
Я сел. Поел. Она спросила:
Ты с ней работаешь?
Работаю.
Ты к ней...
Нет.
Она посмотрела в глаза.
Но ты можешь услышать её голос, даже во сне. Да?
Я не ответил.
Она встала.
Пошла в другую комнату.
Вечером я сидел у окна. Телевизор гудел.
Все говорили одними и теми же словами. Все интервью звучали, как под копирку.
Все передачи с одним и тем же тоном.
Тихо. Мягко. Без пауз. Без искренности.
Как будто все люди стали повтором.
Я взял пульт.
Выключил.
Сел. Закрыл глаза.
И сказал вслух:
Я Владимир Борисович Серёгин. Майор ФСБ.
Я помню, как говорили по-другому.
Я ещё не повтор.
А в голове тишина.
Та самая, в которой всё начинается.